Все дети стали замечать, что Андрей худеет, бледнее, жалуется на головную боль, приходит иногда с опухшими от слез глазами… На все расспросы Семена Васильевича: «Что с тобой, Андрюша? Здоров ли ты?» — «Ничего… Здоров», — было ответом.
Только раз пришел он хмурый и молчаливый… Дети стали возиться в кабинете, задели Андрея… Он вскрикнул.
— Что с тобой, говори сейчас? — серьезно спросил Семен Васильевич.
Вдруг Андрей повалился на диван и зарыдал, да так страшно, так громко с горькими причитаниями:
— Моченьки моей нет… Ой, убьют… убьют они меня… Боюсь я… боюсь!
Семен Васильевич принес воды, сел на диван, обтирал сырым полотенцем лицо несчастного мальчугана, поил его и уговаривал; он расстегнул ворот его рубашки и отшатнулся: все худенькое тело несчастного мальчугана было в синяках и царапинах.
Старик понял все. Дети молча, с ужасом смотрели на товарища, в горьких рыданиях которого слышались жалобы на сиротскую долю, на людские обиды и на нестерпимую, жгучую боль избитого тела.
— Тогда-то дяденька и отобрал Андрюшку, — рассказывали потом ребята. — Пожаловался на лавочника судьям. А судьи лавочника наказали: впредь не дерись так!
Андрей долго жил у Семена Васильевича, пока тот не устроил его в хорошую картонажную мастерскую.
Да, немало было таких случаев, где «советник» являлся защитником своих мальчишек, помощником «босоногой команды».
Что бы это значило? Уже второй день «советник» не открывает окна… Уже второй день синяя занавесочка задернута, в сереньком доме тихо и печально. Никто не видел, как «советник» прошел на службу, никто не уследил его возвращения.
Вся «босоногая команда» была в страшном волнении. Мимо закрытого окна то и дело шмыгали босоногие мальчуганы, заглядывали в окна, во двор, но ничего не могли узнать. Стучать в калитку дети не смели, они сообразили, что в доме «советника» случилось что-то недоброе. Только к вечеру второго дня Гриша объявил Степе, что он видел, как к дому «советника» подъехал «серьезный господин с долгим носом, в очках и с зонтиком!»
— В очках, — ну, доктор… Значит, болен дяденька, — тихо, прерывающимся голосом объяснил Степа.
— Очень похоже на доктора… И длинный нос, и очки, — решил Гриша.
Почему он имел такое представление о докторе, неизвестно.
— Окно закрыто. «Советник» болен, — пронеслось по 15-ой линии.
Надо было видеть «босоногую команду»! Надо было заглянуть в души ребят!..
Закрыто гостеприимное, милое окно. Болен тот, кто красит и радует их бедное, невеселое детство, тот, кто любит, учит и балует их, уличных, босоногих ребятишек…
Если это окно больше не откроется, то где для них найдется такое окно? Вряд ли еще найдется!
— Кому могут быть приятны разговоры и возня с грязными мальчишками? — говорила Агния.
— Эх, матушка, точно дети не все равны! — возражал ей, бывало, Семен Васильевич. — Как будто между чистенькими, нарядными детьми нет злых, жадных, капризных? А между бедными, посмотри-ка, есть какие славные: мой смелый, правдивый Гриша, ласковый, тихий Степа, добрая Марфуша… Грязных-то да босоногих и пожалеть некому. Так-то!
Дети думали и горевали о «советнике» и выражали это по-своему.
«Дяденька, голубчик, каково-то тебе?» — мелькало в голове Степы.
Гриша в первое же воскресенье в церкви, куда обычно ходил Семен Васильевич, перед образом Спаса положил три земных поклона и прошептал:
— Господи, спаси и сохрани раба Божия Симеона.
Андрей, Степа и Гриша каждую свободную минуту простаивали около дома, где жил «советник», желая узнать, что случилось с дяденькой.
Лето в том году стояло холодное и дождливое.
Как-то раз под вечер калитка дома скрипнула и отворилась. Из нее выбежала Агния, очевидно, впопыхах, расстроенная: на голове ее был накинут большой ковровый платок… Первое, что ей бросилось в глаза в этот холодный сырой вечер, были три детские фигурки… Они жались к забору.
«Папашины мальчишки… — догадалась девушка — Что они тут делают? Зачем стоят у забора в такую погоду?»
— Папаша очень болен… Понимаете?.. Навряд ли поправится, — сказала Агния и голос ее оборвался.
Он звучал теперь глухо, без резких и крикливых нот.
Ответом ей было тихое рыдание у забора… Снова чье-то всхлипывание… Еще… Громче и громче… Босоногие мальчишки прижались друг к другу и заплакали навзрыд.
Гордая девушка сама не сознавала, как оказалась около ребят. Она порывисто погладила их по головам и тоже заплакала… Прорвалась холодная внешность, — Агния по-своему любила старика-отца, жалела его, понимала его чистую душу, но по природе была молчалива и холодна.
— Не плачьте… Полноте… Бог даст, папеньке лучше станет… Не плачьте, — твердила она, отирая обильные слезы. — Что же это я?! — спохватилась вдруг девушка, и ей стало совестно за свою слабость. — Я в аптеку иду… Тороплюсь! — проговорила она и пошла по дороге.
— Барышня, не ходите… Дайте я скорехонько сбегаю, — предложил, догнав ее, Андрей.
— А не то я мигом слетаю, — заявил тут же Гриша.
— Отлично… Сбегайте… Да подождите, пока лекарство приготовят. А я скорее к папаше пойду…
