«В нашем, сталинском лагере у деда начинался туберкулез. А работали они на лесоповале. Свою норму выполнять он не мог. Потихоньку превращался в настоящего доходягу. И тогда трое латышей – из латышских стрелков, а, может, из лесных братьев – стали выполнять норму за него. А потом вдруг дедуле повезло: в канцелярии лагеря потребовался переплетчик, чтобы привести в порядок дела заключенных. Дед вызвался – он вообще был мастером на все руки. И началась совсем другая работа – в помещении, в тепле. А дневальный каждое утро приносил ему ведро каши. И случилось чудо: туберкулез у него зарубцевался. А потом – Сталин умер, и деда реабилитировали… Я сама видела на рентгене в его легких зарубцевавшиеся каверны…»
Жаль, что Валерка не мог вставить в свой сценарий историю, случившуюся с его дедом. Судьба человека, отсидевшего в советских лагерях, была явно «не прохонже».
Однако благодаря судьбе деда Валерка усвоил, сколь точно писал Кульчицкий: «Война ж совсем не фейерверк, а просто – трудная работа…» Эти строки он вставил в свой сценарий…
А еще в композиции звучали письма военных лет, и стихи, и проза, и песни – Окуджавы и Высоцкого…
Собственный сценарий Валерке нравился. Работа над ним летела еще и потому, что ему дарила вдохновение Лиля. Она специально не поехала никуда отдыхать, чтобы быть с ним. Почти каждую ночь она проводила в общаге, в сто девятой комнате.
И вот к началу нового учебного года инсценировка была готова.
И, как часто бывает с вдохновенным замыслом, с его воплощением начались проблемы.
Наотрез отказалась участвовать в будущем спектакле единственная девушка в агитбригаде – Оля-Ундертон. А на ней было завязано в сценарии слишком многое. Она была и Матерью, провожающей бойцов, и Любимой, ожидающей солдата, и аллегорической Родиной-матерью.
Валерка поделился бедой с Лилей: ночью, когда та, как привычно, пришла к нему через окно и они утолили первую страсть.
Девушка дернула плечами – своими прекрасными, худыми, но широкими плечами.
– Ничего удивительного.
Валерка нахмурился.
– Почему?
– Да потому, что она влюблена в тебя.
– Она? В меня?
– А ты что, не видишь? Он был ошарашен.
– Да нет…
– Ох, какие же вы, мужики, ненаблюдательные!.. Валерка уселся в кровати, прислонясь спиной к холодной стене.
Лиля скользнула и устроилась головой на его коленях. Она смотрела на парня снизу вверх, и в темноте блистали ее глаза.
– Но постой!.. – воскликнул он. – Ведь она только что, в стройотряде, выступала с нами в агитбригаде! И ничего, не отказывалась!..
– Как ты не понимаешь! – засмеялась Лиля. – Ведь тогда ты был один. Я – уехала. И Ундертониха надеялась, что завоюет тебя. А теперь у тебя опять появилась я.
– Да-а? Ах, вот в чем дело…
– Ох, напрасно я тебе это сказала.
– Почему?
– Всем мужикам льстит, когда в них кто-то влюблен. Теперь ты станешь смотреть на Ольгу другими глазами.
– Ну, не-ет! – засмеялся он. – Я лучше на тебя буду смотреть другими глазами.
– Какими?
Он, словно филин, вылупился на Лилю в темноте.
– Полными страсти!
Он снял ее со своих коленей, уложил навзничь и нагнулся, чтобы поцеловать.
– Э-э, постой!
– Чего?
– А почему ты не хочешь задействовать в своей остановке другую актрису?
– Какую другую?
– Хотя бы меня.
– Те-ебя?!
– А чем я хуже твоей Оли? Подумаешь, Сара Бернар!.. Стоит на сцене на одном месте, грудь свою цыплячью выпячивает и глаза пучит.
Валерка смешался.
– Ну, надо подумать…Попробовать…
– Ой, ты прям как настоящий режиссер!.. – Она передразнила его: – «Попробовать!..» Ты меня не раз уже пробовал. И вчера, и сегодня. И еще будешь пробовать, когда захочешь.
Валерка без энтузиазма откликнулся:
– Ну, ладно. Давай прочти мне что-нибудь.
– Что, прямо сейчас?
– Ну да.
– Э-э, нет. Давай-ка я подготовлюсь, да выучу роль. И тогда ты меня прослушаешь. Желательно – на настоящей сцене.
– Ну, давай.
– И не делай кислое лицо! Я таких, как твоя Ундертон, пачками заткну за пояс!
– Да, – серьезно пробормотал Валерка, – я, наверно, стал настоящим режиссером.
– С чего ты взял?
– Ну, как? Девушка, с которой я сплю – у меня главные роли играет.
– Подожди, может, тебе еще не понравится, и ты меня не утвердишь, Станиславский ты мой…
И Лиля бросилась на него, повалила на кровать и принялась целовать его лицо. Ее большие прохладные груди уперлись ему в грудь, и Валерка почувствовал, как его дружок отозвался мощной боевой готовностью.
…Через день они пришли вдвоем в ДК. Лиля была тиха и скромна. Она надела свою любимую черную водолазку, и черные брюки, и туфли без каблуков.
Отдельная репетиционная комната была в полном Валеркином распоряжении. Уж об этом Олъгерд Олъгердович позаботился. Валерке и главный зал без вопросов давали, когда там не было кино, собраний или репетиций. А в начале учебного года собрания или репетиции случались редко.
Итак, Лиля поднялась на сцену. Валерка собственноручно выставил свет. Лиля вошла в луч прожектора.
