— Не смогу пережить, если, увидев маленькую девочку, буду думать, не Соко ли это.
Момои в тот момент мне казался уже не моим мужем и не старшим преподавателем фортепианного отделения — лауреатом нескольких премий. Он был одинокий старик.
Когда я уже почти уходила из дома, Момои достал из кошелька все банковские карточки и протянул их мне. Карточек было три.
— Возьми с собой. На всех цифры секретного кода совпадают с твоим днём рождения.
Я ни разу не воспользовалась ими. Мне бы не хотелось, чтобы из-за них у меня в душе остался осадок, будто я причинила боль Момои.
Высунув руку из-под одеяла, нащупала сигареты и зажигалку. На кухне, кажется, Соко завтракает. Я вытерла одной рукой холодное лицо, взяла сигарету и закурила. Внимательно, по одному, прислушиваюсь к звукам, доносящимся из кухни, где хозяйничает Соко. Вот она ставит посуду в мойку, вот она открыла ранец и проверяет, всё ли взяла, вот она чистит зубы над умывальником.
Наверное, сейчас зайдёт сюда. Осторожно, как бы стесняясь, откроет раздвижную дверь. Попробую предложить ей в воскресенье съездить в Сакура. Скажу, что поедем смотреть новый дом. Соко, думаю, не удивится. На мгновение замрёт, но наверняка скажет: «Ладно».
Я потушила о пепельницу сигарету. Лёжа в постели, опять посмотрела вверх. Изменившие от времени цвет следы от сучков на досках на потолке были похожи на причудливый узор. Хотела тихонько напеть песню Рода Стюарта, но голос оказался хриплым.
WHEN I NEED YOU, I JUST CLOSE MY EYES AND I’M WITH YOU.
AND ALL THAT I SO WANT TO GIVE YOU IT’S ONLY A…
Где же Он? Что Он сейчас делает?
Оглушительно гремел LONG TRAIN RUNNIN группы Dooby Brothers. Зал был окутан разгорячённым воздухом, и в нём парил сладковатый запах духов молодых ярко одетых студенток, которые поправляли причёски, покачивая бёдрами в ритме музыки. Запах сладкий, какой-то животный… В те годы модные дискотеки пользовались большой популярностью, и в них всегда было яблоку негде упасть. Но как бы много молодёжи ни было в зале, вокруг меня всегда оставалось немного свободного пространства. Может быть, всех отталкивало то, что с меня ручьями лился пот. Ведь я отдавалась целиком музыке и танцевала просто неистово.
Мне было семнадцать. Даже если я танцевала только в топике и короткой юбке, я тут же становилась мокрая от пота. Даже если за стеной стояли зимние холода…
Иногда ко мне подходил какой-нибудь осмелевший от выпивки парень. Я звала его танцевать. Чаще всего он, постояв рядом, спрашивал, сколько мне лет, или звал за свой столик выпить чего-нибудь, меня раздражали эти дурацкие разговоры, поэтому, не обращая на него внимания, я продолжала танцевать. Вскоре он понимал, что звать меня бесполезно, или, может, он сам терял ко мне интерес и возвращался к столику, где сидела его компания.
Танцы доставляли мне огромное удовольствие. Они придавали мне новые силы, поднимали настроение. Мне было просто весело. Я танцевала, пока не выбивалась из сил.
— Танцы вместо тренировки в спортклубе, — часто улыбался Он, когда я рассказывала о своей юности. Его красивая улыбка, дарящая мне надежду, мгновенно делала счастливой каждую клеточку моего тела, каждый уголок моей души.
Он был прав. Для меня танцы были особым спортом, заменяли тренировки в спортзале. Я танцевала до тех пор, пока тело не насыщалось движением, затем по пути в гардероб, в баре выпивала чего-нибудь холодного, чтобы освежить горло, в гардеробе вытирала пот, надевала пальто, брала сумку и, хлопнув дверью, выходила прочь. В холодный огромный Токио, где у меня никого не было. В город, который я ни любила, ни ненавидела.
Я появилась на свет в 1962 году, посреди зимы. Я выросла в центре Токио. Токио был для меня как школьный двор, где прошло моё детство. Скучным, как песочница с рассыпанным песком; казалось бы, очень маленьким, но в то же время бесконечно большим.
Ребёнком я не думала о родителях. Хотя отец ласково называл меня «Ё» вместо Ёко и часто усаживал к себе на колени, а мама, будучи домохозяйкой, сама шила мне платья и разные вещи.
С тех пор как мы с Соко уехали и стали жить, переезжая из города в город, я чаще, чем раньше, вспоминаю своих родителей.
— Ты, когда вырастешь, кем хочешь быть? — спросил как-то меня отец.
— Топо Джиджио[5], — отвечала я.
— Ух ты, Топо Джиджио, говоришь. Слышишь, мать? Наша Ёко говорит, что станет Топо Джиджио, — говорил папа маме, и она смеялась добрым и радостным смехом.
— До чего же смешная ты, дочка! — говорила она.
Мама всегда носила прямую юбку до колен и плотно сидящую блузку или свитер. И только когда она куда-нибудь выходила, она пользовалась духами «Мицуко».
В моей жизни мне достались три самых главных сокровища. Самое первое мне подарили в шесть лет. Это — пианино. Оно было полированное, чёрное, очень красивое, а если открыть крышку, чувствовался особенный запах. Запах дерева и лака.
