Рядом раздались громкие голоса, привыкшие повелевать, – толпа расступилась, пропуская тех, кому привыкла подчиняться. Это аргивский генерал и помощник Пармения орали каждый на своих солдат. Прежние участники тотчас превратились в зрителей, и в центре никого не осталось, кроме мёртвых и раненых. Всех, кто был рядом с царём, арестовали и увели; мёртвого коня оттащили в сторону… Мятеж выдохся. Когда снова поднялся шум – это уже были крики тех, кто стоял поодаль и не видел что произошло: кто-то спрашивал, а кто-то объяснял.
– Александр!.. Где наш малый?.. Неужто эти сукины сыны его убили?!
– Царь! Они царя убили, – отозвался чей-то низкий бас. И снова раздался высокий, тонкий голос, словно в ответ ему: – Александр!..
А он стоял островком спокойствия в этом море шума, глядя мимо, в слепящее синее небо.
Потом возле его колен послышались другие голоса:
– Государь! Государь, как ты?
Они говорят «государь»?.. Он замигал, словно выкарабкиваясь из сна, и опустился на колени рядом с остальными. Тронул неподвижное тело:
– Отец!
Что царь дышит, он ощутил сразу же.
Голова у Филиппа была в крови. Меч вытащен до половины. Наверно, схватился за него – и как раз тут его ударили, скорее всего рукояткой: у кого-то духу не хватило пустить в ход клинок. Глаза были закрыты, а когда его начали поднимать – тело безжизненно обвисло. Александр, вспомнив один из уроков Аристотеля, приподнял веко здорового глаза… Глаз тотчас закрылся, рывком.
– Дайте щит! – распорядился он. – Накатывайте, осторожно. Я голову придержу.
Аргивян уже увели; теперь вокруг были только македонцы, и все спрашивали, жив ли царь.
– Он контужен, – сказал Александр. – Других ран не видно, скоро ему станет получше. Ноский! Пусть глашатай это объявит… Сиппант! Прикажешь баллистам дать несколько залпов. Глянь-ка, как они там на стене развеселились, надо из них это веселье выбить… Леоннат! Я буду с отцом, пока он не придёт в себя. Всё докладывать мне.
Царя уложили на кровать. Александр уместил на подушку его голову, стал вытягивать запачканную кровью руку, – Филипп застонал и открыл глаза.
Старшие офицеры, – те, кто считал себя в праве толпиться возле царя, – заверили его, что всё в порядке, люди под контролем. Александр, стоявший у изголовья, приказал одному из телохранителей принести воды и губку.
– Это твой сын, царь, – сказал кто-то. – Сын тебя спас.
Филипп повернул голову. Слабо сказал:
– Вот как? Молодец, малыш.
– Отец, ты видел, кто из них ударил тебя?
– Нет. – Голос Филиппа стал потвёрже. – Он напал сзади.
– Надеюсь, я его убил. Одного кого-то убил там.
Он неотрывно смотрел отцу в лицо. Филипп слабо прикрыл глаза и вздохнул.
– Молодец, малыш. А я ничего не помню. Ничего. Пока не очнулся здесь.
Подошёл телохранитель с тазом воды, подал Александру… Александр взял губку, старательно отмыл свою руку от крови и отвернулся. Тот замешкался в растерянности, потом обошёл кровать и той же губкой стал оттирать голову царю. Он думал поначалу, что вода принцу нужна как раз для этого.
К вечеру Филипп был ещё слаб – голова кружилась, если двигаться пытался, – но распоряжаться уже мог. Аргивян отправили под Кипселу, на смену тамошним войскам.
Александра, где бы он ни появился, встречали восторженно. Все старались прикоснуться к нему: кто «на счастье», кто чтобы его доблесть на них перешла, а кто просто ради удовольствия. Осаждённые, понадеявшись на дневную заваруху, в сумерках устроили вылазку и попытались захватить осадную башню; Александр повёл отряд и отбил их… Врач сказал, что царь поправляется; возле него постоянно дежурил один из телохранителей… До постели Александр добрался заполночь, Хоть столовался он вместе с отцом, но жил теперь отдельно: он уже был генералом.
У двери послышался знакомый шорох – он откинул одеяло и подвинулся. Когда назначалось это свидание, Гефестион уже знал, что Александр хочет просто поговорить. В этом он ещё ни разу не ошибся.
Потихоньку, шепча в подушку, они обговорили сегодняшний бой… Потом замолчали оба. В тишине слышны были шумы лагеря, и доносился издали – со стен Перинфа – звон колокольчика, что передавала друг другу ночная стража. Так слышно, что часовые не спят, и можно не обходить посты.
– Ты о чём? – спросил Гефестион.
Александр поднял голову. Даже в едва заметном свете от окна видно было, как горят глаза у него.
– Он говорит, что ничего не помнит. Но когда мы его поднимали, он уже в сознании был.
– А может он и правда забыл? – предположил Гефестион, которому уже попало однажды фракийским камнем со стены.
– Нет. Он притворялся мёртвым.
– На самом деле?.. Ну что ж, всё равно винить его не стоит. Тут даже сидеть не можешь, перед глазами всё крутится, знаешь?.. Он, наверно, надеялся, что они испугаются чего натворили – и разбегутся…
– Я открыл ему глаз – и знаю, что он меня видел. Но никак этого не показал; хотя уже знал, что всё кончено.
– А может он снова отрубился?
– Я всё время смотрел за ним, он был в сознании. Но признаваться в этом не хочет.
