Царь стоял в большом тазу узорчатой бронзы и парил раненую ногу; один из телохранителей натирал его резко пахнущей мазью. Мышцы до сих пор были ещё дряблы после долгих месяцев в постели; по всему телу бугрились шрамы; на одной ключице, сломанной давным-давно – под ним тогда коня убили, – торчала толстая костная мозоль… Он похож был на старое дерево, об которое много лет быки точили рога. Александр, не отдавая себе отчёта в этом, отмечал, какая рана от какого оружия. Какие шрамы будут на мне, когда доживу до его лет?
– Открой-ка, – сказал Филипп, – у меня руки мокрые.
Он прищурил глаз, предупреждая, чтобы сын не произносил вслух скверных новостей, но в этом не было никакой нужды.
Когда Александр прибежал назад на игровую площадку, его друзья плескались в фонтане и поливали друг друга из кувшинов, чтобы сполоснуть пыль и остыть. Увидев его лицо, все замерли, словно скульптурная группа Скопаса.
– Началось! – крикнул он. – Идём на юг!
У подножья лестницы с росписью по стенам оперся на копьё телохранитель. Это Кетей, коренастый густобородый ветеран, уже далеко за пятьдесят. С тех пор как царь перестал навещать царицу, неприлично ставить к ней в охрану молодых воинов.
Юноша в темном плаще задержался в затенённом коридоре, с мозаичным полом в черно-белую клетку. Он никогда ещё не подходил к покоям матери в такой поздний час.
При звуке его шагов часовой закрылся щитом и нацелил копьё, потребовал объявиться… Он открыл лицо и поднялся по лестнице. Легонько поцарапал – не отвечают… Тогда вытащил кинжал и резко постучал рукоятью.
За дверью послышалась сонная суматоха; потом – тишина, полная напряжённого дыхания.
– Это Александр, отвори!
Дверь приоткрылась. Высунула голову растрёпанная женщина в неряшливо надетом халате, моргает… А за спиной её шепот шуршит, словно мыши… Прежде они решили бы, что это царь.
– Госпожа спит, Александр!.. Уже поздно, далеко за полночь!..
Из глубины донёсся голос матери:
– Впустите его.
Она стоит возле кровати, завязывая пояс. Ночной халат сшит из темно-жёлтой шерсти, цвета топлёного молока, и оторочен тёмным мехом, так что в дрожащем свете ночника её почти не видно. Горничная, неуклюжая спросонок, взяла ночник и пытается зажечь от него фитили большой лампы. Очаг чисто выметен, летом его не топят…
Первый из трёх фитилей загорелся.
– Этого хватит, – сказала Олимпия.
Рыжие волосы на плечах смешались с тёмным глянцем меха. Свет от лампы падает сбоку, гравируя чёрными тенями хмурую складку меж бровей и морщинки возле рта. Повернулась лицом к свету – морщины исчезли; остались тонкие черты, чистая гладкая кожа, плотно сжатые губы… Ей тридцать четыре сейчас.
От одного фитиля света мало, только в центре, а по углам темно.
– Клеопатра здесь? – спросил он.
– В такой час?.. Она у себя. Она нужна тебе?
– Нет.
Олимпия повернулась к служанкам:
– Идите спать.
Когда дверь за ними закрылась, она набросила на измятую постель вышитое покрывало и жестом подозвала сесть рядом. Он не двинулся с места.
– Что случилось? – спросила она тихо. – Ведь мы уже попрощались. Тебе спать пора, раз вы уходите на заре. В чём дело? Вид у тебя какой-то странный… Приснилось что-нибудь?
– Я ждал. Ведь это не просто война, это начало всего… Я думал, ты позовёшь. Ты ведь знаешь, что меня привело к тебе; должна знать.
Она начала убирать волосы со лба, так что глаз не было видно за движущейся рукой.
– Хочешь, чтобы я поворожила тебе?
– Мне ворожба не нужна, мать. Только правда.
Она опустила руку слишком рано, и теперь не могла спрятать глаза от его взгляда.
– Кто я? – спросил он. – Скажи, кто я. – По её глазам он понял, что она ждала чего-то другого. – Что бы ты ни делала – это сейчас не важно. Я об этом не знаю и не хочу знать, я не за этим пришёл. Только ответь, кто я!
За те несколько часов, что они не виделись, он успел осунуться; лицо измученное… Она едва не спросила: «И это всё?» Это было так давно, столько всего было после – вся жизнь… А та дрожь непонятного, страстного сна, и ужас пробуждения, и слова той старой колдуньи, что тайно привели к ней тогда из пещеры вот в эту спальню… Как это было?.. Она уже и сама не знала. Она породила дитя дракона – и вот оно спрашивает: «Кто я?» Это мне надо бы у него спросить!..
Он шагал по комнате, быстро и бесшумно, словно волк в клетке. Потом вдруг остановился перед ней.
– Но я сын Филиппа. Разве нет?
Только вчера она видела, как они вместе шли на учения. Филипп что-то говорил улыбаясь; Александр хохотал, запрокинув голову… Она вдруг успокоилась и долго смотрела на него из-под ресниц. Потом сказала:
– Не притворяйся, будто сам в это веришь.
– Ну так?.. Я пришёл узнать!
– О таких вещах не говорят наспех, среди ночи, по капризу. Это дело серьёзное; есть силы требующие… смирения!
Ей казалось, что его потемневшие глаза пронизывают её насквозь, проникают слишком глубоко.
– Какой знак дал тебе мой демон? – тихо спросил он.
