– К ночи они должны быть здесь, – сказал Филипп. – Утром будут отдыхать, потом будет официальный завтрак, потом я их приму… А на вечер назначен торжественный обед, так что время подожмёт и придётся им красноречия поубавить.
Его лучшая одежда хранилась у матери, Мать была у себя. Писала письмо брату в Эпир, жаловалась на мужа. Писала она хорошо: у неё было много таких дел, которые писцу доверить нельзя. Когда он вошёл, она закрыла свой диптих и обняла его.
– Мне надо нарядиться в честь афинских послов, – сказал он. – Я оденусь в синее.
– Я знаю, что тебе к лицу, дорогой мой.
– Нет, это должно быть подходяще для афинян. Я надену синее.
– Тс-с-с! Я повинуюсь, мой господин. Значит синее, брошь из ляписа…
– Нет, в Афинах только женщины носят украшения. Ничего, кроме колец.
– Но, дорогой мой, ты должен быть одет лучше их! Ведь они же ничтожества, эти послы.
– Нет, мама. Они считают украшения признаком варварства. Я их не надену.
В последнее время она уже слышала иногда этот новый голос. Он ей нравился. Но до сих пор сын никогда ещё не говорил таким голосом с ней самой.
– Ты будешь совсем как взрослый, господин мой.
Она сидела; и поэтому смогла прильнуть к его груди и посмотреть на него снизу вверх. Погладила его выгоревшие волосы и добавила:
– Когда пора будет одеваться, приходи ко мне. Ты одичал, как горный лев; я должна сама присмотреть, чтобы всё было как надо.
Вечером он сказал Фениксу:
– Я не хочу ложиться. Пожалуйста, позволь мне посмотреть, как приедут афиняне.
Феникс с отвращением глянул в окно на сгущавшиеся сумерки.
– Что ты надеешься увидеть? – проворчал он. – Проедет мимо кучка людей, в шляпах, нахлобученных до самых плащей… При нынешнем тумане ты слугу от хозяина не отличишь.
– Всё равно. Я хочу их видеть.
Ночь настала сырая, промозглая. С камышей возле озера капала вода; не смолкали лягушачьи трели, словно шум в голове… Неподвижный туман висел на осоке, окаймляя лагуну до самого моря, где его раздувал лёгкий ветерок. На улицах Пеллы грязные канавы смывали накопившиеся за десять дней мусор и отбросы вниз, к воде, покрытой оспинами дождя. Александр стоял у окна фениксовой комнаты, куда пришёл его будить. Сам он уже был одет в сапоги для верховой езды и в плащ с капюшоном. Феникс сидел с какой-то книгой возле лампы и жаровни, словно впереди у него была вся ночь.
– Смотри! Из-за поворота факелы показались, уже едут!..
– Прекрасно. Теперь они будут у тебя на виду, можешь любоваться. Я выйду на улицу только когда время подойдёт, ни на миг раньше.
– Дождик едва капает! Что ты будешь делать, когда мы пойдём на войну?
– Я берегу себя для этого, Ахилл. Не забывай, что кровать Феникса стояла возле огня.
– Слушай. Если ты не поторопишься, я сейчас тебе книгу подпалю! Ты ведь даже не обулся до сих пор!
Он высунулся из окна. В темноте далёкие факелы, размытые туманом, казались крошечными, словно светлячки, ползущие по камню.
– Феникс…
– Да-да, времени ещё достаточно…
– Феникс, он на самом деле хочет договориться о мире? Или только успокоить их хочет, на то время, пока не будет готов? Как олинфийцев.
– «О, Ахиллес богоравный, могучий, возлюбленный сын мой…» – Он искусно настроился на волшебный ритм. – «Будь справедлив ты к отцу, что своим благородством прославлен…»
Недавно ему приснилось, будто он стоит на сцене, одетый для роли Корифея в трагедии, для которой написана только одна страница. На воске всё остальное уже было, но ещё не переписано набело, и он попросил поэта изменить окончание; но когда попытался вспомнить это окончание – вспоминались только собственные слезы.
– Ведь олинфийцы первыми нарушили договор. Они стакнулись с афинянами и впустили к себе его врагов. Это нарушение клятвы; а каждый знает, что нарушение клятвы лишает силы любой договор.
– Их кавалерийские генералы бросили в бою своих людей… – Голос мальчика зазвенел. – Он заплатил им, чтобы они это сделали. Заплатил!..
– Наверно, это спасло немало жизней…
– Они теперь рабы, ты понимаешь?.. Рабы!.. Я бы предпочёл умереть.
– Если бы все это предпочитали, рабов бы не было.
– Я никогда, ни за что не стану использовать предателей, когда стану царём. Если они придут ко мне – я их убью… И всё равно, кого они захотят мне продать. Даже если это будет мой злейший враг – я ему пошлю их головы. Я их ненавижу, как врата смерти. Этот Филократ – предатель!
– И при всём том, он может сделать много хорошего. Ведь твой отец желает добра афинянам.
– Если они согласятся на всё, что он скажет, да?
– Знаешь, его могут заподозрить в том, что он хочет установить тиранию. Когда спартанцы победили их во времена моего отца, у них на самом деле была тирания. Но чтобы хорошо знать историю, надо этого хотеть. Ещё со времён Верховного Царя Агамемнона у эллинов был военный вождь. Иногда какой-нибудь город, иногда человек. Как собрали войско под Трою?.. Как отразили варваров в войне с Ксерксом?.. Только нынче, в наши дни, эллины грызутся словно псы – а вождя нет, руководить некому.
– У тебя это звучит так, словно они и не стоят руководства. Но не могли же они так быстро измениться.
