Мать стояла у алтаря и запевала гимн. В руке – жезл, увитый плющом; распущенные волосы стекают, льются из-под венка на платье, на оленью шкуру, на белые плечи… Ну вот, он увидел её. Здесь. Только боги имеют право на это.
В руке у неё оплетённая фляжка, из каких пьют на празднествах… А лицо – не безумное, не пустое, как у некоторых вокруг – весёлое, ясное, с улыбкой… Приплясывая, подбежала Гермиона, подруга ещё из Эпира, все её тайны знает… Мать подняла фляжку к её губам, что-то сказала на ухо…
Теперь все плясали вокруг алтаря: то расходились широким кругом, то с криком бросались к центру. Мать отшвырнула в сторону жезл, пропела какие-то слова на древнем фракийском… Так они называют непонятный язык своих обрядов. Все остальные тоже побросали тирсы, разошлись от алтаря и ухватились за руки широким хороводом. Одну из девушек мать поманила внутрь… Та замешкалась, остальные её вытолкнули… Он смотрел напряжённо: неужели Горго?
Вдруг она поднырнула под сплетённые руки и кинулась к обрыву. Не иначе, обезумела, с менадами это часто… Она бежала в его сторону, и теперь он уже не сомневался, что это действительно Горго. От божественного безумия глаза расширены, и рот… И кричит, как от страха… Танец прервался, несколько женщин погнались за ней. Такие случаи наверно не редкость при этих обрядах?..
Она неслась бешено; и далеко опережала всех остальных, пока не упала, споткнувшись. В тот же миг вскочила, – но её уже догнали. Какой это был вопль – словами не передать. До чего же их доводит это вакхическое безумье!.. Её подхватили под руки, потащили назад… Сначала она бежала вместе со всеми, потом колени подломились, её поволокли по земле… А мать ждёт, улыбаясь… И вот девушка лежит у её ног. Не плачет, не молит – только кричит. Кричит долго, тонко, пронзительно… Как заяц, в зубах у лисы.
Было уже заполдень. Гефестион бродил по склонам и всё звал, звал… Ему казалось, он здесь уже очень долго, хотя на самом деле его поиски начались не так уж давно. Поначалу он и не хотел искать, чтобы не найти себе лишнего горя. Только когда солнце поднялось уже совсем высоко, его страдания сменились страхом.
– Алекса-а-андр!..
От скальной стены за прогалиной покатилось эхо: «а-андр!..»
Из тесного ущелья выбегает ручей, растекаясь меж валунов… И на одном из них – вот он, Александр, сидит. Сидит и смотрит прямо перед собой, невидящим взглядом.
Гефестион подбежал… Он не поднялся навстречу, едва оглянулся. Так и есть, – подумал Гефестион, – свершилось. Это женщина, он совсем другим стал, теперь уже никогда ничего не будет!..
Александр смотрел на него запавшими глазами – так напряжённо, будто изо всех сил старался вспомнить, кто он такой.
– Александр! Что случилось?.. В чём дело? Ты упал, голову ушиб?.. Александр!..
– Ты что по горам бегаешь? – Голос плоский, бесцветный… – Девушку ищешь, что ли?
– Нет. Я тебя искал.
– А ты посмотри в ущелье, вон там. Там есть одна. Только мёртвая.
«Это ты её?» Гефестион едва не задал этот вопрос; при таком лице он не удивился бы ничему. Но спросить не решился; молча сел на камень, рядом.
Александр потёр лоб – рука покрыта коркой грязи, – потом зажмурил глаза, открыл…
– Это не я её убил, нет. – Он криво улыбнулся пересохшим ртом. – Она красивая была!.. Отец мой тоже так думал. И мать тоже. Это божье безумие было, знаешь?.. Они там взяли несколько диких котят, и оленя молодого… И кой-кого ещё, чего сказать нельзя. Ты – подожди если хочешь, она скоро здесь будет. Ручей притащит.
– Мне очень жаль, что ты видел, – тихо сказал Гефестион, не сводя с него глаз.
– Я пожалуй… пойду домой, почитаю. Ксенофонт говорит, если положить на них клык кабаний – увидишь, как они вянут сразу. Жар плоти, понимаешь?.. Ксенофонт говорит, фиалки от него сохнут.
– Александр, выпей хоть чуток. Ведь ты же со вчерашнего дня на ногах. Я тебе вот вина принёс… Смотри, я вина принёс! Ты уверен, что не ранен?
– Нет-нет, меня поймать я им не дал. Я в эти игры не играю.
– Смотри. Глянь-ка. Ну посмотри на меня!.. А теперь выпей. Делай, что я говорю!.. Пей!!!
После первого глотка он забрал флягу из рук Гефестиона и жадно осушил до дна.
– Ну вот и хорошо… – Интуиция подсказывала Гефестиону, что надо вести себя как можно проще, обыденно. – У меня и пожевать есть кой-что, я прихватил… Зря ты пошёл за менадами; все же знают, что это не к добру. Ничего удивительного, что тебе так худо теперь… У тебя шип в ноге – здоровенный – сиди не дёргайся, сейчас вытащу.
Он ворчал что-то, приговаривал, словно нянька над детской царапиной… Александр послушно терпел. Вдруг заговорил:
– Я видал и похуже. В бою и похуже бывало.
– Конечно… Нам надо к крови привыкать…
– Помнишь того мужика на стене в Дориске? Как у него все потроха наружу выпали, а он их пытался назад затолкать?
– Разве? Я наверно в другую сторону смотрел.
– Надо уметь смотреть на всё. Мне двенадцать было, когда я взял первого своего. И я сам же ему голову откромсал. Они хотели за меня это сделать, но я их заставил. Нож отдали мне.
– Да, я знаю.
