Родион Георгиевич старался не давать волю гневу. Он считал, что кричать на подчиненных так же бесполезно, как доказывать собственной жене ее неправоту. Но сейчас он готов был рвать и метать. Хваленые соглядатаи Курочкина прошляпили профессора. И это столичные филеры, которые считаются образцом для всей России! Перед самым их носом кто-то увел Серебрякова!
Когда сыщик рывком распахнул дверь в медицинскую Второго участка, доктор Горн все еще не терял надежды привести Серебрякова в чувство, втирая жидкость с тошнотворным запахом. Джуранский, не зная чем помочь, топтался рядом.
— Успел?! — не здороваясь, спросил Ванзаров.
— Надеяться можно только на то, что организм сам справится с шоком, — ответил Горн, продолжая растирать Серебрякова камфарой.
Грудь профессора блестела, как лаковая шкатулка. Ванзаров сразу заметил пентакль, такой же, как у Марии Ланге, что его, однако, нисколько не удивило.
Джуранский шепотом доложил начальнику все обстоятельства утреннего происшествия.
— Разве возможно такое, чтобы человек, пробыв в ледяной воде и пролежав не менее часа на льду, не умер? — повернулся Ванзаров к невозмутимому Горну.
— Теоретически — шансов выжить нет. Но пациенту помогла неестественно высокая температура! — доктор быстро накрыл тело уже приготовленным одеялом.
Серебряков хрипло вдохнул и открыл глаза.
— А, сыщик! Все вынюхиваете, шли бы домой, уже поздно. — Профессор говорил медленно, тихим, еле слышным голосом. И улыбался.
— Александр Владимирович, как вы оказались в проруби? — спросил Ванзаров с искренним сочувствием.
— Мы шли по бескрайним полям, наполненным лунным светом… — тихо проговорил Серебряков. — Вокруг лилась музыка и вставала радуга. Меня звал прекрасный голос…
— Кто был с вами? — едва не закричал сыщик.
— …а потом воды объяли меня до души моей. И я поплыл. Океан был полон любовью, во мне горел огонь радости, и я был как костер, от которого каждый может согреться. О Сома медоточивый! Ты вошел в меня!
— Александр Владимирович, что такое сома? — встревожился Родион Георгиевич. Он вновь ощутил необъяснимый страх.
Серебряков слабо улыбнулся.
— О, Ванзаров! Зачем ты спрашиваешь меня? Это великий огонь радости! Он поглощает человека до конца, он наполняет все мышцы соками счастья, он открывает глаза и дает умение видеть, он жжет, и ты сгораешь в нем до пепла, который уносит ветер погребального костра в бездонный космос! О Сома медоточивый!
— Полный бред! — серьезно заключил Джуранский, обращаясь к Горну.
Серебряков поперхнулся, тяжело и часто задышал. Страстная проповедь отняла слишком много сил.
— Кто привел вас к проруби? — громко, как глухого, спросил Ванзаров.
— Я… один, — вздохнул Серебряков. — Оставьте меня, я хочу уйти к свету. Я так устал…
По его телу прошла судорога. Ванзаров с немым вопросом повернулся к Горну, но доктор лишь пожал плечами. Он сделал все, что мог, и теперь спокойно наблюдал за агонией.
И тут вдруг Джуранский решил проявить себя.
— Признайтесь, Серебряков, вы убили девицу Ланге? — в упор спросил Железный Ротмистр. Родион Георгиевич замахал на помощника руками, но было поздно.
Профессор вздрогнул.
— Кто это? — спросил он, сощурив глаза. — Вы глупец, юноша! От вас пахнет казармой… Ничтожнейший человек! Что бы я своими руками убил своё… своего друга?! Какая дикость!
Профессор начал задыхаться, из глаз потекли слезы.
— Но… — упрямо начал Джуранский.
— Ротмистр, прекратите! — крикнул Ванзаров.
Джуранский растерялся:
— Но, Родион Георгиевич, вы же сами полагали, что…
— Все! Мечислав Николаевич, прошу вас помолчать!
— Ванзаров, наклонитесь ближе, — хрипло попросил профессор.
Сыщик тут же опустился на колени перед кушеткой.
— Я слушаю вас, Александр Владимирович…
— Смерть Маши для меня это такое… такое… — Серебряков захлебнулся.
— Я верю вам, — тихо сказал Ванзаров. — Вы не знаете, кто бы мог совершить убийство? Может быть, ваши знакомые дамы?
— Они… Они не убивали Марию… Да им это и не нужно, — прошептал Серебряков. Одинокая слезинка скатилась по его щеке. — В тот вечер их не было с нами…
Ванзарову вдруг стало по-настоящему жалко одинокого, умирающего чудака, который устроил из своей жизни глупый эксперимент.
— А что было в тот вечер, Александр Владимирович?
— Маша пришла, как обычно, часов в восемь. Потом… потом мне стало плохо, и я ушел в спальню. Наверное, она ушла сама, у нее был ключ… — профессор с трудом выдавливал каждое слово.
Ванзаров точно помнил, что никакого ключа в одежде Ланге найдено не было. Хотя, судя по всему, Серебряков говорил правду.
— Простите меня, профессор, но почему вы солгали, что находились на балу Бестужевских курсов?
— Ах, это, — Серебряков облизал сухие губы. — Когда у меня обостряется болезнь, я могу спутать дни и события. Я не думал вам лгать, Ванзаров, поверьте.
— Я могу задать вам нескромный вопрос? — заторопился сыщик.
— Знаю… Мария была… особой, это было ее бедой. Но и огромным счастьем!.. Если бы она была жива!.. Я так страдаю без Маши!
