«Это только молитва, — убеждал сам себя Рейневан. — Исключительно случайное совпадение…»
Он наклонился. От больного шел жар горячки и резкий запах пота. Рейневан положил ему руки на виски и начал медленно проговаривать целительные заклинания и заговоры.
—
Рейневан бормотал заклинания. Больной со свистом выдохнул.
—
Фургон тарахтел и скрипел. Больной бредил, его лихорадило.
Рейневана разбудил грохот засова и скрип открываемой дверцы, привел в чувство холодный свежий воздух, вместе со светом ворвавшийся внутрь. Он зажмурился. В фургон впихнули очередных пассажиров. Троих. Первый, плечистый усач в рыцарском вамсе, рефлекторно шарахнулся при виде лежащего больного.
— Не надо бояться, — успокоил Рейневан. — Это не заразное. Горячка, ничего больше.
— Влезать внутрь! — поторопил один из наемников. — Живо, живо! Может, помочь?
Дверцы фургона захлопнулись, внутри снова воцарилась тьма. Однако света хватило, чтобы Рейневан удостоверился в том, что знает по крайней мере двоих из тройки новых заключенных, плечом к плечу усаженных напротив. Он уже видел их лица.
— Раз уж породнила нас лихая година, — опередил осторожным и полным колебания голосом усач, — то давайте познакомимся. Я — Ян Куропатва из Ланьцухова,
— Герба Шренява, — решился закончить по-польски Рейневан, — если не ошибаюсь. Мы встречались в Праге…
— А чтоб меня! — Подозрительно нахмуренное и озлобленное лицо поляка просветлело. — Рейневан, эскулап пражский! Сразу мне ваша милость знакомой показалась… Вот влипли мы все, зараза…
—
— Коль уж о заразе речь, — отозвался с тревогой в голосе второй из поляков, показывая на лежащего. — Он, часом…
— Достопочтенный Рейневан — доктор, — объяснил Куропатва. — В болезнях разбирается. Коль говорит, что это не заразное, то надобно ему верить, Якуб. Извольте, пан Рейневан: вот это добрый шляхтич Якуб Надобный из Рогова. А вот там…
— Мы знакомы, — прервал третий мужчина с сильно очерченной, слегка будто кривой челюстью. — Клеменс Кохловский из Велюни, помните? Имели удовольствие. В Тошеке это было, осенью прошлого года. О делах рассуждали.
Рейневан подтвердил, но только кивком головы. Он не был уверен в том, как глубоко можно вдаваться в подробности и можно ли вдаваться вообще. Новые пассажиры были, конечно же, временными сотоварищами по несчастью, но это вовсе не означало, что они должны были знать специфику и детали проворачиваемых через Кохловского дел. Которые состояли в продаже гуситам коней, оружия, пороха и пуль.
— Нас всех троих схватили вместе, в один день, — развеял его сомнения Ян Куропатва. — На краковском тракте, между Бельском и Скочовом. Мы шли цугом, везли… Догадываетесь, что везли. Знаете ведь, что этим трактом возится.
Рейневан знал. Все знали. Краковский тракт, проходящий через Чехию и Моравские ворота и соединяющий Польское Королевство с Чешским, был одним из немногих торговых путей, не попавших в блокаду осажденной гуситской Чехии. По этому пути товары из Польши шли в Чехию практически непрерывно и беспрепятственно, происходило это благодаря договору, принятому между моравской каликстинской шляхтой и влиятельными католиками. Моравские гуситы не совершали грабительских нападений на земли католиков, а те, в свою очередь, закрывали глаза на идущие через Цешин обозы и цуги. Договор был неформальным, а равновесие шатким, временами какой-нибудь инцидент ее нарушал. Как было видно.
— Схватили нас, — продолжал
— К тому же незаконно, сучка такая, — проворчал сердито Кохловский. — Потому что не на своей земле, а на Цешинской. Это беззаконие!
Рейневан знал, в чем дело. Используемая купцами брешь в блокаде существовала также благодаря умелой политике цешинского князя Болеслава, который защищал свое княжество тем, что с гуситами не ссорился и их грузы не трогал. Совсем другую политику проводили вдова князя Елена, имевшая резиденцию в Пщине, и ее сын, князь ратиборский Миколай. Те не пропустили ни единого случая, чтобы насолить торгующим с гуситами, хотя бы и в чужих владениях.
— Уже немало наших, — продолжал Куропатва, — сгнило в пщинских подвалах или подставило голову под топор. Я думал, когда нас взяли, что нам тоже на эшафоте конец выписан. Уже вверяли душу Богу. Я, пан Якуб и пан Клеменс… Но в темнице торчали мы не больше недели. Повезли нас в Ратибор, выдали тем другим, пес знает, кто они такие… А сейчас посадили в эту будку и везут. Куда, зачем, кто, кому служат, пёс их знает.
