Горн встал. Ничего больше сделать не успел. Дверь с треском открылась, в комнату ворвались Шарлей, Самсон и Гоужвичка. Гоужвичка держал натянутый арбалет и целился из него прямо в лицо недавнего шефа.
— Ножик, Горн. — От быстрых глаз Шарлея, как обычно, ничего не ускользало. — Ножик на пол.
Гоужвичка поднял арбалет. Урбан Горн опустил на пол стилет, который успел было незаметно вынуть из рукава.
— Ты ошибся относительно меня, — сказал Рейневан. — Потому что я, видишь ли, перестал быть наивным идеалистом. В соответствие, в общем, с твоим светлым учением. Я перешел на расчетливый прагматизм и практицизм, на соответствующие убеждения и принципы. Что мой интерес в иерархии стоит выше, чем чужие. Что всегда надо иметь в запасе аварийный план. И если уж во что-то верить, то лучше всего в золотые венгерские дукаты, за которые можно купить не одну лояльность. Твои бургманы возвратятся из похода лишь послезавтра, твои кнехты сидят под замком. Тебя тоже посадим под замок. В камеру. А мы выезжаем.
— Поздравляю, Шарлей. — Горн скрестил руки на груди. — Поздравляю тебя, ибо это же твой план и твоя операция; мня о себе как о ловком прагматике, Рейнмар слишком себе льстит. Что ж, ваша взяла. Вас трое, не считая этого предателя с арбалетом, которого, Бог свидетель, я когда-нибудь привлеку к ответственности. Однако ты, Шарлей, разочаровал меня. Я считал тебя мужчиной.
— Горн, — прервал его Шарлей. — Переходи к делу. Или переходи в камеру.
— А ты пугал бы меня камерой, если бы нас было только двое? Ты и я? Один на один?
Самсон покрутил головой. Рейневан открыл рот, но Шарлей жестом попросил замолчать.
— Хорошо. Давай убедимся, что бы из этого вышло. Ты действительно этого хочешь?
Горн не ответил. Вместо этого он подскочил, как пружина, со всей мощи ударил ногой Шарлея в грудь. Демерит полетел на побеленную стенку, оттолкнулся от нее спиной и быстро вскочил, но Горн был еще быстрее. Он подскочил, ударил правым боковым в челюсть, добавил левым, Шарлей упал, разломав табурет, Горн уже был возле него, замахнувшись ногой. Демерит увернулся, схватил его обеими руками за ногу и повалил. С пола они поднялись почти одновременно. Но это уже был конец боя. Горн проводил боковой, Шарлей легким, почти незаметным обманным движением избежал кулака, с оборота резко ударил Горна в подбородок, добавил с размаха, аж гул пошел, в пируэте ударил в лицо локтем, во втором пируэте — предплечьем, а с обратного оборота — кулаком. После этого последнего удара Горн перестал быть способным к бою. Демерит напоследок дал ему еще раз, очень сильно, потом добавил ногой, окончательно положив на доски.
— Ну, наверное, вышло бы так. — Шарлей вытер губы, выплюнул кровь. — Вот мы и убедились. В камеру, Горн.
— Мы запрем тебя отдельно, — предложил Рейневан, помогая вместе с Самсоном Горну подняться. — А может, желаешь вместе с Шиллингом? Поболтаете себе. За разговорами время не так долго тянется.
Горн ехидно посмотрел на него из-за быстро растущего отёка. Рейневан пожал плечами.
— Твои люди, когда вернутся, тебя выпустят. Мы в это время будем уже далеко. Кстати, к твоему сведению и чтоб успокоить: мчу, как Ланселот, на выручку Гиневре, похищенной злым Мелеагантом. Другие проблемы, в том числе твои планы, временно меня не интересуют. Сводить их на нет, в частности, не собираюсь. А тайну сохраню. Так что с Богом. Не поминай лихом.
— Иди к черту.
На дворе Гоужвичка, Сметяк и Заградил получили от Шарлея выпоротый из седла кожаный пакетик. Это было двадцать мадьярских дукатов золотом, вторая часть платы, обещанной и полагавшейся после выполнения услуги. Шарлей не был настолько глуп, чтобы отдать все сразу. Моравцы, не мешкая, вскочили в седла и исчезли вдали.
— Их поспешность понятна и показательна, — прокомментировал Шарлей, глядя им вслед. — Их повторная встреча с Горном могла бы закончиться неприятно. Петлей на шее в лучшем случае, поскольку более медленной смерти я бы тоже не исключал. Это прямо мне напоминает, что и мы должны удалиться. И побыстрее.
— Вместо того чтобы болтать, погоняй коня. В путь!
Подковы громким эхом застучали под сводом ворот. А потом их овеял ветер, теплый ветер из Одерских высот.
Они понеслись галопом по круче взгорья, дорогой, ведущей в долину.
В долине они въехали в лес, в темное и влажное лесное ущелье. Ущелье вывело их на безлесье.
А тут дорогу им заградили полсотни всадников.
Один, верхом на сивке, выехал вперед шеренги.
— Рейневан? Хорошо, что я тебя вижу, — сказал Прокоп Голый, прозванный Великим, верховный гейтман табора,
