Божьи воины полностью

Отец Фелициан, для мира некогда Ганис Гвисдек по прозвищу Вешка, грелся в солнечном пятне в конце монастырского сада, наблюдая из-за куста терна за погруженными в тихую беседу епископом и инквизитором. «Как знать, — думал он, — может, вскоре и меня допустят к таким беседам, может, и я смогу принять в них участие? Как равный? Ведь я иду в гору. В гору».

Отец Фелициан действительно шел в гору. Епископ отличал его за заслуги. Состоящие в основном из доносов на предыдущего подчиненного, каноника Отто Беесса. Когда в результате доносов Отто Беесс попал в немилость, на епископском дворе стали иначе смотреть на отца Фелициана. Совершенно иначе. Отцу Фелициану казалось, что с удивлением.

«Иду в гору. Ха! Иду в гору».

— Отче.

Он вздрогнул, повернулся. Монах, подошедший к нему так беззвучно, не был премонстратенсом, носил белую доминиканскую рясу. Отец Фелициан не знал его. Значит, это был человек инквизитора.

«Человек инквизитора, — подумал отец Фелициан, немедленно удаляясь. — Доминиканец, один из известных распоясавшихся и всесильных «белых преосвященств». Этот властный, словно у самого епископа, голос… Эти глаза».

Глаза цвета стали.

Зембицкий приют Сердца Иисусова располагался вне городских стен, неподалеку от Ткацкой Калитки. Когда они туда добрались, было время трапезы. Исхудавшие и покрытые гноящимися чирьями бедняки поднимались с лежанок, брали трясущимися руками миски, макали в них хлеб, размякшие куски засовывали в беззубые рты. Тибальд Раабе откашлялся, отер глаза, прикрыл нос манжетом перчатки. Сталеглазый священник даже внимания не обратил. Нужда и страдания не оказывали на него впечатления и перестали интересовать уже давным-давно.

Надо было ждать. Девушка, к которой они пришли, была занята в приютской кухне.

Из кухни несло вонью.

Прошло некоторое время, прежде чем она вышла к ним.

«Значит, вот она, Эленча фон Штетенкрон, — подумал сталеглазый. — Не очень привлекательна». Сутулая, серая, узкогубая. С водянистым взглядом. С волосами, милостиво скрываемыми чепцом и платком. С медленно отрастающими, некогда модно выщипанными бровями. Эленча Штетенкрон, уцелевшая во время бойни, в которой погибло шестнадцать мужчин. Единственная выжившая. Мужчины, в том числе вооруженные солдаты, погибли. Сутулая дурнушка выжила. Вывод напрашивался сам собой. Сутулая дурнушка не была простой сутулой дурнушкой.

— Благородная госпожа фон Штетенкрон.

— Пожалуйста, не называйте меня так.

— Хм-м… девица Эленча…

Эленча. Имя тоже необычное. Редко встречающееся. Тибальд Раабе проследил его происхождение — такое имя было у дочери Владислава, бытомского князя. Дед Хартвига Штетенкрона, служивший бытомскому князю, дал такое имя одной из дочерей. Родилась традиция. Хартвиг окрестил свое единственное чадо в соответствии с традицией.

Он дал знак глазами Тибальду Раабе. Голиард кашлянул.

— Девушка, — сказал он серьезно. — В прошлый раз я предупредил вас. Мне надо задать вам несколько вопросов, касающихся… Счиборовой Порубки.

— Не хочу об этом говорить. Не хочу помнить.

— Надо, — сказал слишком резко сталеглазый.

Девушка съежилась, совсем так, словно он замахнулся на нее, погрозил кулаком.

— Надо. — Священник смягчил тон. — Речь идет о жизни и смерти. Мы должны знать. Молодой дворянин, который за два дня до того присоединился к вашему эскорту и вскоре от эскорта отделился… Он был среди напавших на Порубке? Вы слышите, Эленча? Среди нападавших был Рейнмар из Белявы?

— Молодой дворянин, — пояснил Раабе, — которого ты знаешь как Рейнмара фон Хагенау.

— Рейнмар Хагенау… — Глаза Эленчи Штетенкрон расширились. — Это… был… Рейнмар из Белявы?

— Он самый. — Сталеглазый сдержал нетерпение. — Ты его узнала? Он был среди нападавших?

— Нет! Конечно же, нет…

— Почему «конечно»?

— Потому… Потому что он… — Девушка запнулась, умоляюще взглянула на Тибальда. — Ведь он не мог бы… Милостивый государь Раабе… О Рейнмаре из Белявы… Ходят слухи… Якобы… он опозорил… дочку господина Биберштайна… Милостивый государь Раабе! Это не может быть правдой!

«Очарование, — подумал сталеглазый, сдерживая гримасу. — Очарование дурнушки, влюбленной в мечту, в образ, в строфы из «Тристана»[124] или «Эрека»[125]. Еще одна в нашей коллекции. Что они в нем видят? Кто поймет женщину, тот дьявола съест».

— Значит, среди нападавших не было, — удостоверился он, — Рейнмара из Белявы?

— Не было.

— Наверняка?

— Наверняка. Я бы узнала.

— А на нападавших были черные латы и плащи? Они кричали «Adsumus», то есть «Мы здесь»?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

Они помолчали. Кто-то из бедняков неожиданно расплакался. Всхлипывающего успокаивала няня, полная монашенка в рясе клариски.

Сталеглазый не отвернулся. И не отвел глаз.

— Мазель Эленча. А твоя мать… Мачеха… Оставшаяся вдовой после отца, она знает, что ты здесь?