Взяли еще пива. Чуть захмелев, Микель, на удивление, сделался спокойнее, но словоохотливости не утратил. Теперь он говорил задумчиво.
– Я много думал, мастер Йерун. В общем-то, я думаю постоянно. Я живу тем, что думаю, и думаю, пока живу. Благо этому меня научили. У тебя великий талант – учись, учись, развивай его. Грех потерять такое, погрязнув в каком-нибудь скучном занятии.
– Какое занятие предстояло бы тебе?
– Сам не знаю. Верно, служение при каком-нибудь храме. Или преподавание, случись мне продолжить учебу. Сиднем просидеть всю жизнь на одном месте, понимаешь, Йерун? А я не такой человек. Мне скучно на привязи, понимаешь?
– Разве можно заскучать, если постоянно трудишься? – удивился Йерун.
– Смотря над чем трудиться. Если над богословскими трактатами, с которыми нельзя спорить, то, пожалуй, можно. Даже не заскучать, а затосковать и запить, клянусь Распятием! И то не беда, что спорить нельзя. Я бы и рад с ним согласиться, но все ведь видят, что (тут Микель заговорил громче, как будто старался докричаться до всех, кто был в таверне) служители церкви, от приходского попа до папы римского, погрязли в грехе!
– Ты так до костра дошумишься, приятель, – бросил от стойки хозяин. – Молчал бы, не будил лихо.
– Есть им дело до меня! – ухмыльнулся коробейник. Казалось, опьянение настигло его мгновенно. Хотя, может быть, он просто перестал сдерживаться. – Церковники сожгли Яна Гуса, а мне, видит Бог, до него далеко. И то сказать – Гуса сожгли, а сомнения в католичестве остались. Греха в церкви тоже не убавилось!
– Не заткнешься сам – выгоню, – пригрозил хозяин. – Будешь проповедовать свою ересь под дождиком.
– Значит, отсырею и на костре не загорюсь! – парировал коробейник.
– Посуди сам, мастер Йерун. – Он снова обратился к юноше. – Вот я, хожу с места на место и торгую всякой всячиной от пуговиц и ложек до чулок и тому подобным. Смотря какой рухлядью сумею разжиться. Вроде мелочь, а людям польза. Я ведь не краду и не обманываю, что ты! И держусь учтиво. Так на меня смотрят брезгливо, точно на бродягу. Могут прогнать, словно я побираться пришел! Иной раз с собаками. Для покупателей я порой как будто не торговец, а прохвост! И не я один – любой коробейник расскажет то же самое. А ведь это труд, вполне привычного вида. Коробейников церковь не порицает. Зато она порицает лицедеев и комедиантов.
– Их-то за что? – Йерун и раньше слышал об этом, но до сих пор не задумывался почему.
– Это древнее искусство берет начало в языческих временах, – пояснил Микель. – В Элладе и Древнем Риме. А все языческое претит церкви – для них оно чуждое и вроде как ненужное. Рассуждают обычно так: мол, дьявол меняет обличия, чтобы вводить людей в искушение. А раз лицедей тоже меняет обличье, стало быть, он слуга дьявола. Верно ли это?
– Скорее сомнительно.
– Вот! А все потому, что цели у лицедеев и чертей разные. Мы не склоняем людей к греху – всего лишь забавляем их. – Увлекшись, Микель заговорил так, будто и сейчас состоял в бродячей труппе. – Иногда заставляем задуматься, и даже сделаться лучше. А взамен не просим у человека отдать душу – разве что несколько монет. Иногда берем малым – едой, выпивкой, ночлегом. И одобрением, чего уж там, Йерун! Одобрения хотят все творческие люди. Вот и выходит, что ничего нечистого в труде лицедея нет. И греха нет.
– И правда, нет, – согласился Йерун.
– А его все равно признают нечистым, – продолжил Микель. – Комедиантов даже хоронят за церковной оградой, как распоследних грешников. Нехорошо.
Йерун кивнул.
– Так вот, церковь одной рукой сражается с грехом в лице комедиантов, – продолжил коробейник. – А другой рукой берет грехи – все, сколько есть – и делает из них товар! Вернее, не из самих грехов, а из их отпущения! Чему служат индульгенции?
– Если верить церкви – отпущению грехов.
– А если подумать, то обогащению церкви! На тех самых грехах, которые совершились или будут совершены в будущем. Грехи от этого не прекращаются, скорее наоборот, были бы деньги на покупку индульгенций! Вот представь историю. Монаху с индульгенциями на пути встретился разбойник. И, прежде чем ограбить монаха, разбойник купит у него индульгенцию. Стало быть, такой разбойник чист перед Господом? Вот уж воистину – pecunia non olet, «деньги не пахнут», как говорили римляне. Церковники догадались набивать мошну за счет того, с чем обязаны бороться. Вот это, мастер Йерун, смена обличий! Да не балаганная, а самая что ни на есть дьявольская! И индульгенциями тоже торгуют вразнос, но никто не гонит их в шею, как проходимцев! Тех, кто будет гнать, объявят еретиками.
Коробейник ненадолго умолк, пригубил и продолжил:
– Вот это все и не дает мне покоя. И не мне одному, я ведь слышу об этом часто, где бы меня ни носило. Думается мне, найдутся и среди богословов светлые головы и отважные языки, которые не побоятся выступить открыто и выступят во множестве. Составят тезисы, вынесут их… да хотя бы и на ворота церкви, чтобы видел каждый! Тогда-то, когда зашатается папский престол, церковники запоют по-иному!
