– По мне – обыкновенная, хозяйка и хозяйка. Не была бы такой привередливой – счел бы ее даже недурной наружности. Придем – сам увидишь. И ее саму, и мои наброски. Да вот уже и дом виден. Считай, пришли.
У хозяйки была светлая кожа, где следует, окрашенная здоровым румянцем. Большие серые глаза глядели с любопытством. В сочетании с пухлыми губами и волнистыми белокурыми волосами, выбивавшимися из-под белого чепца, взгляд этих глаз создавал впечатление, что хозяйка остается ребенком. Миловидной девочкой, может быть, единственной дочерью большого семейства. Вероятно, избалованной вниманием и любовью старших – прежде отца и братьев, а теперь пожилого мужа, потакавшего прихотям молоденькой жены.
Однако, несмотря на неуловимую детскость в своем облике, хозяйка была женщиной в расцвете красоты и силы, и Йерун увидел именно это. Он нередко сравнивал облик людей с внешностью птиц – это сравнение нравилось ему особенно. Птиц Йерун любил, и знал великое множество, и охотно изображал при всяком удобном случае. В этот раз он впервые увидел женщину, внешне схожую с лебедем. Что тому послужило причиной, он не стал бы даже раздумывать – белизна лица и шеи, какая-то особенная стать или, может быть, форма носа – чуть более крупного, чем предписывали идеалы красоты, но смотревшегося удивительно гармонично. Скорее всего, все вместе.
К приходу художников женщина принарядилась – на ней был праздничный чепец и нарядное платье: бирюзового оттенка, с широкими рукавами. Дамы нередко подпоясывались высоко, под самую грудь – такой намек на беременность считался весьма красивым. Так же поступила и мефрау Лебедь (так Йерун успел прозвать ее про себя), однако высоко поднятый пояс лишний раз подчеркнул не живот, а высокую, весьма внушительного размера грудь хозяйки.
«Как же сильно раздосадован Петер, если не любуется ею!» – подумалось Йеруну. Он и сам, пожалуй, залюбовался бы и испытал все мыслимые восторги, но только не теперь, когда любой помысел о женской красоте мгновенно будил воспоминания о любви Белой дамы. Впрочем, взглянув на наброски, сделанные Петером, Йерун убедился, что его товарищ потрудился на совесть, весьма похоже изобразив лицо хозяйки с нескольких ракурсов. Были изображения и в полный рост, и по пояс. Проще сказать, для фантазии Йеруна после всего этого множества рисунков простора не оставалось. «Чего же ей еще желать?» – спросил себя юноша. И тут же вспомнил слова, когда-то услышанные от отца: «Предоставь женщине выбор, и познаешь вечность». Тогда юноше невдомек было, что они значат.
Он решился спросить хозяйку о ее пожеланиях или предпочтениях – и вскоре начал понимать, отчего сердится Петер. Оказалось, что мефрау Лебедь – или Анна, как звали ее на самом деле, – говорит гораздо больше, чем хотелось бы ее собеседнику. И говорит большей частью о своей особе.
– Ах, уныние – мой тяжкий грех, – щебетала она. – Вы и представить себе не можете, господа живописцы, как мне не по нраву собственная внешность! Ну что, что красивого люди находят в этих пухлых щеках? В этом торчащем вперед носе? В этих глупых светлых кудряшках? Знали бы вы, как угнетает видеть все это каждый день! – Она указала рукой на овальное зеркало в резной раме, перед которым не забывала вертеться.
Йерун открыл было рот, чтобы возразить, но Петер, поняв его без слов, приложил палец к губам и сделал страшные глаза.
– Молчи! – шепнул он, улучив мгновение, когда Йерун оказался с ним наедине. – Не переспоришь! Все ей нравится, даже слишком!
– Вот я и говорю, господа, что моя внешность – мой тяжкий крест! – Мефрау Анна говорила и говорила, ее голос, не в пример словам, вовсе не казался огорченным. Если только Йерун верно понимал фламандский язык – а в этом сомнений быть не могло – уныние проявлялось несколько иначе. – Я совсем, совсем нехороша собой!
С этими словами она снова прошлась перед зеркалом, на ходу поправив чепец.
– Но мой муж убежден в обратном, – не унималась хозяйка. – Ах, старый чудак! Он даже захотел изобразить меня на портрете! Не спросив, хочу ли этого я! Что поделать, я всего лишь слабая женщина, слово супруга – для меня закон!
– Может быть, вы бы хотели увидеть себя изображенную особым образом? – Йерун осторожно напомнил о том, с чего начался разговор.
– Ох, мастер, вы, верно, не расслышали меня! – с досадой в голосе воскликнула мефрау Анна. – Я не рада видеть себя в зеркале, а вы говорите о пожеланиях! Вы же владеете искусством изображения всего, что видите! Неужели вы не поможете мне решить эту задачу! Ведь для меня это – сущее испытание!
