– Шучу, дорогая. Я пробуду там не дольше, чем это нужно моим внутренностям.
– Когда ты уезжаешь? – спросила Елизавета, боясь услышать ответ.
– Вообще-то, собирался нынче вечером. Если выехать сейчас, к ночи я достигну Эджвера, а поутру выеду в Кенилворт. Чем раньше я двинусь в путь, тем раньше начну лечение и тем быстрее вернусь к тебе.
– Тогда с Богом, дорогой Робин. И пусть Он благополучно приведет тебя назад ко мне.
Роберт встал. Он почему-то мешкал. Потом вдруг нагнулся, поднял Елизавету на ноги, крепко обнял и нежнейшим образом поцеловал. Это был не просто «поцелуй на прощание». Это был поцелуй влюбленного. Елизавета уже забыла, когда в последний раз он целовал ее так.
Затем отстранился и, улыбаясь, сказал:
– Истинная радость для моего сердца – видеть глаза вашего величества. Эта радость превосходит все прочие мирские радости. Пока я не вернусь, каждый час вдали от тебя будет казаться мне годом.
Изящно поклонившись, Роберт вышел.
Через несколько дней Елизавета с огромной радостью читала его письмо. Он было послано из Райкота, что в графстве Оксфордшир. Вместе с Робертом они часто гостили там у лорда и леди Норрис.
«Я смиреннейшим образом умоляю ваше величество простить ее старому верному слуге дерзкое любопытство, – писал Роберт. – Однако мысли о тебе постоянно наполняют мою голову, и я молю Бога, чтобы даровал тебе отменное здоровье и долгую жизнь. Что же касается меня, я продолжаю потчевать твоим снадобьем свое бренное тело и нахожу, что сие лекарство приносит мне больше пользы, нежели все остальные. Надеюсь дополнить это пользою от ванн из целебных вод, не забывая, естественно, постоянно возносить молитвы о здравии моей королевы. Целую твои стопы. Пишу это в Райкоте, в известном тебе старом доме, утром четверга, готовый продолжить путь в Бакстон. Твой самый верный и преданный слуга, Р. Лестер».
По-настоящему он должен был бы сейчас беспокоиться о собственном здоровье. Как это на него похоже – в первую очередь думать и беспокоиться о ней. Елизавета представила Роберта в обществе гостеприимных Норрисов. Быть может, у него хоть там пробудится аппетит. Вскоре он приедет в Бакстон и начнет лечение.
К Елизавете вернулась ее легкая, пружинистая походка. Она предвкушала возвращение Роберта. Воды обязательно ему помогут, в этом она не сомневалась. А пока обдумывала, каким должен быть ее новый портрет в ознаменование победы. Художник изобразит королеву на фоне Испанской армады – так они называли теперь уничтоженный флот короля Филиппа. Хаттон и Эссекс вплотную занимались устройством пышных празднеств, взяв себе в помощь и сэра Генри Ли, носящего титул королевского защитника. По приказу Елизаветы была выбита медаль со словами, которые она произнесла, узнав о гибели Армады: «Господь взмахнул дланями своими, и рассеялись враги наши». Елизавету переполняла такая радость, что она даже приказала выпустить из Тауэра беднягу Дэвисона.
Погода словно подыгрывала ее удивительному состоянию. Дни мелькали, полные радостного возбуждения и ожидания чего-то удивительного, о чем Елизавета даже боялась думать.
Теплым сентябрьским вечером Елизавета возвращалась из увеселительного плавания по Темзе. С лютней в руках она сошла на берег. В личных покоях ее дожидался Бёрли.
– Мой добрый Дух, почему в столь славный день у тебя такое угрюмое лицо? – игриво спросила Елизавета.
– Ваше величество, у меня новость не из приятных, – каким-то хриплым, не своим голосом ответил лорд-казначей.
– Неужели Парма? – испуганно вскричала королева.
Неужели своим неуместным ликованием она прогневала Бога? Но не может же Господь быть таким жестоким, чтобы лишить ее победы.
– Нет… Моя дорогая королева, я не знаю, какими словами вам об этом сказать. Роберт… скончался.
– Нет!
Сердце Елизаветы противилось этому. Глубины ее души противились этому.
– Он не мог умереть! Нет! Нет!
– Я скорблю вместе с вами, – пробормотал Бёрли.
Елизавета рухнула на стул, спрятав лицо в ладонях. Ее пальцы взмокли от слез. Роберт умер. Умер, и с ним умерла вся его слава. Вся его любовь к ней. Его нежность, забота. Его величие, которым он заслуженно гордился. Все это тоже умерло. Она больше не увидит улыбки на его дорогом лице. Книга его жизни закрылась, и повествование прервалось на самой прекрасной странице.
Бёрли молча стоял, не мешая ее рыданиям.
