В его представлении она была ребенком, пока он не встретил ее вновь — высокую, хмурую и невероятно красивую. Она была идолом отцовского сердца. Эдвард вспоминал пьяные заявления Настоящего Мужчины о том, что он боится «сдать» Руфу какому бы то ни было мужчине.
Настоящий Мужчина доверял Эдварду, потому что не видел в нем соперника. Эдвард не считал себя таковым. Любое чувство в отношении Руфы, любая душевная боль, вызванная созерцанием ее красоты, немедленно подавлялись и предавались забвению. Вопрос о признании в любви к ней даже не стоял. Он исходил из того, что она никогда и не помыслит влюбиться в него. Эдвард еще глубже зарыл свои чувства, когда она влюбилась в этого ужасного писаку, сдававшего свой коттедж.
Женитьба на Руфе означала бы воскрешение всех похороненных желаний. Он был искренен до последнего слова, когда сказал ей, что секс не является частью сделки. Но, разумеется, Эдвард желал секса с ней. Он желал его неистово, и сама мысль об этом стала сводить его с ума. Они попали в странную ситуацию, размышлял он. Они были помолвлены, но, для того чтобы в один прекрасный день стать любовниками, ему придется завоевать ее расположение. Однако одному Богу известно, как он сделает это, раз он так боится создать впечатление, что принуждает ее.
Секс принадлежал к той стороне его жизни, о которой Руфа ничего не знала. Он не думал, что сможет когда-либо объяснить ей, почему часть жизни он проводил за пределами Мелизмейта. Слава Богу, он сможет все это урегулировать, и Руфа ничего не узнает. Эдвард бросал взгляды на Руфу и не знал, как пробиться сквозь улыбчивое молчание, окружавшее ее.
«Я закостенел от одиночества, — думал он, — оно превратило меня в истукана. Я не знаю, как показать этой девушке, что готов умереть за нее».
Он откашлялся.
— Как ты чувствуешь себя?
Руфа, продолжая улыбаться, повернулась к нему.
— Прекрасно. — Когда они говорили, восстанавливалась нормальная обстановка.
— Я так не думаю, — сказал он. — И хотелось бы знать, что можно с этим поделать. Это из-за меня?
— Нет, конечно, нет.
— Из-за Нэнси?
Молчание подсказало ему, что он не ошибся.
— Я был уверен, — сказал он, — что Нэнси поедет с нами. Она отсутствует именно из-за меня?
Руфа бросила на него задумчивый, обращенный внутрь взгляд, который он расценил как гнев.
— На нее опять нашло. Мы крепко поругались.
— Думаю, по поводу меня. О женитьбе на великовозрастном прощелыге.
— Вообще-то да. Но она успокоится, — Руфа произнесла это убежденно, веря в правоту своих слов. — Так в конце концов обычно и бывает.
Эдвард крепче ухватился за руль, подавляя сильное раздражение. Нэнси унаследовала все недостатки Настоящего Мужчины, решил он, и на редкость мало его достоинств. Но главным объектом его внимания все же оставались чувства Руфы. Он был встревожен глубокой болью, проявившейся вчера, когда делал предложение. Она не столь хладнокровна, как думают люди. Мысль об этом утешила его. Он поступает правильно: не пользуется преимуществом. Она нуждается в нем.
— Я не думаю, — сказал он, — что твой Мекленберг был слишком взволнован происшедшим.
Руфа вздохнула. Она еще не сказала ему о том, что говорила с Адрианом.
— Да, это так, хотя он и не дал мне возможности все объяснить. Он лишь окинул меня своим страшным взглядом, который превратил меня в ледышку.
— Довольно неуклюже, мне кажется.
— Я заслужила это, — сказала Руфа. — Это самое малое из того, что я заслуживаю. Для Адриана главное — пристойное поведение. Перед другими он был очень мил. Он заставил всех поднять за меня тост и сказал, что ты — счастливый человек. Я чувствовала себя полным ничтожеством.
— Да, и это сказывается сейчас.
— Возможно. — Она снова замолчала.
— Ты не против того, чтобы остановиться по пути на ферме? — спросил Эдвард.
— С удовольствием.
Он окинул строгим взглядом дорогу.
— Подумай-ка, что можно там сделать. Снаружи все в порядке, но внутри никаких работ не ведется уже лет двадцать, — и затем добавил: — Фактически с тех пор, как Элис вошла в дом.
— Не заставляй меня осуществлять перемены, — сказала Руфа. — Не могу взять на себя такую ответственность.
— Это же не святыня, — Эдвард был тверд. — Это будет твой дом. Наш дом. — Он подбросил эту мысль с осторожностью. Ранее они не говорили, что ради спасения Мелизмейта Руфе придется жить в ссылке. Но ведь они должны жить под одной крышей, иначе зачем жениться? Он почувствовал, что поступил жестоко, сказав об этом, и уже приготовился к ее протесту.
Она продолжала улыбаться.
— О'кей, но мне нравится ферма в нынешнем виде. Она напоминает мне о твоей матери.
— Это было бы ей исключительно приятно, — сказал Эдвард, тронутый тем, что Руфа взывает к ее благословенному, зримому присутствию.
— Только если я сделаю тебя счастливым.
— Ты сделаешь.
— Надеюсь на это. Но мне бы не хотелось, чтобы брак со мной стал для тебя очередным добрым делом.
Это была для него возможность заверить ее, что брак для него — все, потому что он обожает ее. Но он лишь сказал:
— Я не женюсь направо и налево, как укрепляют дренажные системы.
