Машина свернула на узкую проселочную дорогу, ведущую к ферме. Они остановились перед простым, квадратным домом, который не изменился с детских лет Руфы. Дом был невероятно чистым и фактически пустым. Огромные окна в георгианском стиле отливали холодным блеском в лучах солнца.
Руфа вышла из машины. Эдвард был удивлен тем, какой счастливой она казалась: полной энергии и решимости получить физическое наслаждение — он не имел в виду только секс. Солнечный свет, игравший на ее волосах, потряс его неожиданным осознанием красоты девушки. Ему захотелось заполнить ее руки огромными охапками весенних цветов.
Эдвард отпер входную дверь. На половике валялась груда почты. Он нагнулся, чтобы поднять ее, и прошел через широкий, выложенный плиткой холл в гостиную. Руфа покорно, подобно гостье, проследовала за ним.
В период его службы за границей дом сдавался в аренду разным людям, До сих пор здесь не было заметно выраженного отпечатка хозяев. Признаков пребывания Элис тоже не было, за исключением двух фотографий в серебряных рамках над камином. На одной прищурившаяся от солнца Элис рядом с их домом в Германии. На другой она со своим маленьким племянником, сыном сводной сестры. Руфа посмотрела на фотографии и отвела взгляд. Испытывая острое желание дотронуться до нее, Эдвард обнял ее.
На какую-то долю секунды у Руфы сработал защитный рефлекс. Но она тут же расслабилась, прижавшись к нему по-дружески, но и этого было достаточно. Он нежно освободил ее из своих объятий. Руфа была не готова. Его пугало то, что она может подумать о сексе с ним как о долге. Слишком много призраков. Ему представилась Элис, постепенно теряющая свои очертания, уходящая и закрывающая за собой дверь. Он стер из памяти тревожащее воспоминание о том, как стоял перед купелью в сельской церкви с грудным ребенком на руках. Нет, слишком рано. Им понадобится больше времени.
— Хочешь чаю? — спросил он.
Она поблагодарила, и это было ужасно.
— Я сейчас поставлю.
— Спасибо. В кладовой есть упаковка консервированного молока.
Руфа пошла на кухню. Эдвард слышал, как она открыла двери, что-то тихонько напевая. Он опустился на софу, решив вскрыть полученные письма.
Она принесла приборы на зазубренном жестяном подносе, украшенном потускневшим изображением шотландской овчарки, о которой она мечтала в детстве. Чашки были чистые и небитые, но с разными рисунками. Чайник для заварки был толстым, коричневым, с резиновой крышкой над треснутым носиком.
— Нам понадобится новый чайник для заварки, — сказала она. — Никто уже не пользуется этими презервативами.
Эдвард рассмеялся, почувствовав вдруг прилив веселья. Ему очень нравилось, когда она отдавала ему приказы.
— Неужели?
— Да. Они плохо смотрятся — какие-то причудливые.
— Но их довольно сложно купить, если уж на то пошло. Презервативы — гораздо легче.
Руфа поставила поднос на маленький столик перед камином и, подобно гейше, опустилась на колени, чтобы разлить чай. Она отыскала даже кувшин для молока.
— Ничего. Я втащу тебя в новое столетие. — Она передала ему чай и удобно расположилась у его ног — неожиданный физический контакт сильно подействовал на него, увеличив дистанцию между ними.
— Чудесно, правда? — спросила она. — Такое впечатление, будто мы женаты давным-давно.
— Итак, предлагаю тост за русскую пьесу, — сказала Роза, поднося к мутному свету четвертый бокал шампанского. — Ту, где молодая красивая девушка выходит замуж за пожилого соседа, чтобы спасти фруктовый сад.
— Он не пожилой, но ты можешь говорить все, что угодно, — спокойно ответила Руфа. Она суетилась между плитой и кухонным столом, собирая скудный ужин. Она велела Эдварду сделать по дороге крюк к супермаркету в Сиренчестере, зная, что в Мелизмейте ничего нет. — Мне все равно, лишь бы вы вежливо вели себя по отношению к нему, когда он здесь.
— Разве я не само воплощение вежливости? Да и все мы?
— Ты понимаешь, что я имею в виду, — сказала Руфа.
Впервые после своего триумфального возвращения она была наедине с матерью. Эдвард благоразумно разрядил обстановку ящиком шампанского из супермаркета. Даже с учетом этого Руфа понимала, что мать и сестры не протестуют лишь потому, что еще не отошли от изумления. Она прекрасно могла объяснить беспокойство и скептицизм Розы. Облегчение наступало только тогда, когда Эдвард уходил домой, оставляя ее здесь. А сегодня они могли поговорить о нем открыто и как следует повздорить в случае необходимости.
Развалившись в кресле у самой плиты, Роза пристально следила за Руфой.
— Дочери — удивительные создания, — уныло размышляла она. — Но как ты можешь действительно быть счастливой?
— Ма, прошу тебя в последний раз, верь мне. — Руфа повернулась к ней лицом, чтобы Роза видела, что она не шутит. — Сейчас я гораздо счастливее, чем когда-либо раньше. У меня такое ощущение, что с плеч свалился тяжелый груз.
— Дорогая, ты вообще не предназначена для переноски грузов.