Он сказал это совершенно серьезно, опустив глаза, как богобоязненный человек, произносящий имя Господне.
— Вот видите, сударь, в Вене они на каждом шагу!
И, смеясь, повернулась к Лоти:
— Видите, я добилась комплимента в ваш адрес, моя дорогая, а вы мне совсем не благодарны.
Столько цинизма было в ее интонации, что все почувствовали себя неловко. На секунду установилась гнетущая тишина, Гордвайль же почему-то счел себя виноватым в этом, но, как и всегда в подобных случаях, не нашелся и ничего не сказал. Опять прилежный доктор Астель оказался первым, кто сумел прервать напряженное молчание:
— Итак, господа, мы ведь собирались вместе поужинать, не так ли?
В коридоре Tea улучила минутку для того, чтобы по-дружески обменяться с Блохом парой слов и назначить ему свидание на завтрашний вечер.
Трамваи — сине-красные людские муравейники — в тряске мчались навстречу новому трудовому дню: из предместий в центр, а оттуда — в другие предместья. Большей частью пассажирами были молодые мужчины и женщины, безжалостно вырванные из неги сладкого предутреннего сна необходимостью зарабатывать себе на кусок хлеба. Теперь, толкаясь в вагонной давке, они дожевывали остатки утренних бутербродов с маслом, завернутых в сероватую, тонкую и прозрачную бумагу. Сон и работа разделялись столь коротким промежутком времени, что его еле хватало на то, чтобы добраться до места, случалось, что сон урывал минуту-другую у работы, к явному неудовольствию работодателей. Новый день поднимался, клубясь, над Веной-городом, один из первых весенних дней, бесшабашный и беззаботный, безразличный к тому, замечают ли его люди, едущие в лязгающих шумных вагонах. Умытые улицы казались светлее, просторнее и были похожи на цветные открытки с видами чужих, далеких и незнакомых городов. Красивые эти улицы были так близко — рукой подать, ничего не стоило ступить ногой на их тротуары, и тем не менее людей тянуло к ним как к чему-то далекому и недостижимому, и странным образом хотелось проехать несколько часов на поезде, чтобы добраться до них… Это чувствовали все, кто проснулся спозаранок в предвосхищении чудесного весеннего дня, даже те, у кого не было необходимости мчаться с утра на работу. Они тоже позавтракали на скорую руку и поспешили выйти на улицу, ведя на поводке длинных, тонких борзых. Вонзая острые морды в чистое звонкое утро, они сразу же замирали на трех ногах около первого фонарного столба.
Да, таким утром у кого угодно пело сердце и пробуждались новые надежды. А потому и Гордвайль, также рано вставший, решил пойти сегодня в свою книжную лавку пешком. Пальто его окончательно обтрепалось за прошедшую зиму, по краям рукавов и карманов висела бахрома, а в такой весенне-молодой день оно казалось еще более ветхим. Но Гордвайлю было все равно. Он медленно шел по Пратеру — вместе с тем в его походке сквозила какая-то бунтарская торопливость, словно все его тело было собрано из пружин. В такой день действительно нелегко было идти к доктору Крейнделу, зная, что придется провести с ним целых восемь часов, даже тяжелее, чем в обычные дни. Даже афиши у Карл-Театра, огромными красными буквами возвещавшие о новой постановке «Соломенной вдовы», афиши, к которым в другой день Гордвайль и головы бы не повернул, — сегодня притянули его как магнитом, и, остановившись, он прочел их с превеликим вниманием, почувствовав себя причастным к иной, свободной жизни, в корне отличной от той, какую он влачил в задней комнате книжной лавки.
Было свежо, тоненькая корочка инея, покрывавшая тротуар, еще не растаяла. Но через два-три часа наверняка будет даже жарко, а в деревне сегодня будут сеять, ибо нивы уже вспаханы и готовы.
