— Нет, юная фройляйн, — широко улыбнулся Гордвайль, — машины у меня нет. Но у меня есть маленький сын, его зовут Мартин.
— А в какую группу он ходит?
— А он еще не ходит! Он лежит в колыбели. Он вот такой маленький, — Гордвайль развел в стороны руки, показывая рост Мартина.
— И-и! — пренебрежительно скривила губы девочка (так, наверное, делает ее мать, промелькнуло у Гордвайля). — Такой маленький! Я не люблю таких маленьких! Они очень глупые!
— А у тебя нет маленького брата?
— Нет. И не нужно. Они все время орут! — защищалась девочка, как будто кто-то пытался насильно дать ей его в руки. Помедлив, она передумала и сказала:
— Но вы можете принести его как-нибудь сюда, и тогда я его увижу. Если он не будет орать, то сможет прокатиться один раз на машине дяди Рудольфа. Я скажу дяде Рудольфу, и он его покатает. Но только один раз, а больше нет! Правда, фройляйн? Один раз можно дать маленькому покататься! Но только если он начнет орать, тогда все! Я вас предупредила! — Нет, подождите! — задумалась вдруг малышка. — Теперь невозможно! Приводите его в другой раз, когда мы вернемся с дачи. Мы через два дня уезжаем. А может быть, вы тоже едете в Ишль?
— Нет, точно не в Ишль. Если и поеду, то наверняка в другое место…
Он на миг представил себе маленькое местечко, зажатое громадами гор, и в нем тихо шевельнулось приятное желание оказаться там сейчас с Теей и сыном Мартином, сидеть таким вот мирным вечером, зная, что ты можешь жить там, в тишине и покое, защищенный горами от любых невзгод.
— Ты уже бывала в Ишле? — спросил он.
— Ха! — ответила девочка, явно гордясь своей опытностью. — И не раз! В прошлом году мы тоже ездили туда. Едешь на поезде целый день. Поезд едет по трем высоким-высоким мостам! И мне позволяют смотреть из окна вниз! Мама разрешает мне. Внизу глубоко-глубоко, но я ни капельки не боялась! Совсем ни капельки! А внизу были такие маленькие домики и маленькие-маленькие коровы, как мухи, но не понарошку, живые! Они так стоят и едят, опустив голову к земле. А одна была черная, вся-вся черная, как собака господина Мессершмидта. Черная мне совсем не понравилась, фуй, такая уродина! И еще есть длинный-длинный туннель. И там сразу делается темно. Ничего не видно. Даже мамы не видно. И сразу закрывают окна, чтобы кто-нибудь не вывалился в темноте наружу. Но я нисколечки не боялась. И вдруг снова светло. Солнышко светит. И тогда открывают окна. А потом снова туннель, еще длиннее. И опять становится темно, как ночью. А потом уже приезжаешь в Ишль. И поезд делает тру-ту-ту, тру-ту-ту! А потом свистит, и тогда ты уже в Ишле. Ваш малыш наверняка бы испугался. Маленькие дети, они такие глупые! Я ничуточки не боялась. Он уже ездил в поезде, ваш мальчик?
— Нет! — улыбнувшись, ответил Гордвайль.
— Вот видите, это потому, что он боится!
— Да нет, вовсе ему не страшно, Тини! — сказал Гордвайль и погладил девчушку по льняным кудрям. — Он парень смелый, еще немного и тоже пойдет в школу. И тоже получит маленькую машину. Знаешь, настоящую машину, такую зеленую, спереди два сиденья, а позади два надувных колеса. Тогда вы сможете кататься вместе.
— Хорошо! — уступила Тини. — А кто будет водителем?
— Вы оба по очереди. Немного ты, немного Мартин.
В этот момент он заметил вдали доктора Астеля с Лоти. Они тоже увидели его и ускорили шаг ему навстречу. Он поднялся и протянул девочке руку:
— Вот, Тини, сейчас я должен идти. Но мы ведь еще увидимся, не так ли?
Он кивнул головой бонне и направился к друзьям.
— Ну, что с вами происходит? — встретил его доктор Астель. — С тех пор как вы заделались отцом, вас совсем не видно!
Гордвайль покраснел и, почувствовав это, рассердился на себя.
— А как поживает наследник? Все в порядке? Такое впечатление, что вы просто скрываетесь ото всех. Можно подумать, что это вы родили, ха-ха-ха!
— Ну, до этого я еще не дошел, — шутливо ответил Гордвайль.
Лоти, все время изучающе смотревшая на него, наконец спросила:
— А как его назвали?
— Мартин, — ответил Гордвайль, внимательно посмотрев на Лоти, чей голос показался ему беззвучным, глухим, совсем не таким, как прежде, словно во всех словах ее сквозило отчаяние. Но лицо ее ничего не выражало.
