Никто не ответил. Гордвайлю почему-то стало стыдно, как будто это он был единственной причиной перепалки. У него появилось такое ощущение, словно он упустил что-то, что непременно должен был сделать, и его поразило чувство недовольства самим собой. Он посмотрел в окно — полупустые улицы показались ему чужими, неприятными. Он не осмеливался взглянуть на Лоти, как если бы обидел ее. Когда они наконец добрались до Шоттентора, он словно почувствовал избавление. Была полночь. Доктор Астель и Лоти пересаживались здесь на трамвай, идущий к Рингу, Гордвайлю же было нужно в противоположном направлении. Прощаясь, Лоти сказала:
— Ну, Гордвайль, мы, верно, больше не увидимся перед моим отъездом. Если только вам не захочется навестить меня завтра или послезавтра во второй половине дня.
Нет, к сожалению, у него не будет времени, особенно трудно выкроить его во второй половине дня.
Да, она как раз сейчас вспомнила, что у нее тоже не будет времени. Нужно ведь еще собрать немного вещей к поездке. Купить кое-что. Лучше уж попрощаться сейчас, не так ли? Но, конечно же, она пришлет ему цветную открытку. Может быть, даже письмо…
— Да-да, разумеется! — сказал Гордвайль, так и не понявший сути. — Очень прошу вас, пишите, я тоже буду слать вам весточки обо всем, что со мной происходит, и о состоянии Мартина тоже. То есть если это вам интересно, конечно.
— О, еще как! — ответила Лоти с легкой насмешкой. — Ну что ж, желаю вам всего наилучшего!
Какое-то время он провожал взглядом удалявшийся трамвай с Лоти и доктором Астелем, потом повернулся и отправился дальше. Он решил пойти пешком, времени хватало. «Клопы могут немного и подождать свидания!» — промелькнула у него забавная мысль. Неожиданно он почувствовал себя свободным, как будто какая-то забота вдруг перестала давить на него, и зашагал легко и вольно. При воспоминании о давешней беседе с малышкой в Народном саду его охватило легкое приятное чувство. Когда Мартин вырастет такой же большой, как она, — а это не так уж и далеко — Боже, это будет такой источник счастья! Годы пролетают, не успеваешь оглянуться. А пока что он сам будет заботиться о нем, защищать его как зеницу ока! А Лоти — все исправится и у нее… все встанет на свое место… это все нервы… Гордвайль с усилием направил течение своих мыслей в ту сторону, где вроде бы не было никакой опасности, потому что почувствовал, как прежний страх снова начал подниматься в нем темным сгустком, да и в любом случае ему было проще видеть причину всех бед Лоти в ее расстроенных нервах, если же их успокоить, все будет хорошо.
Аллея вдоль набережной была пуста. На одной из скамеек валялась забытая газета. Тут и там в тени сидели припозднившиеся парочки. Прижавшись друг к другу, двое казались издали одним существом. Время от времени на боковой дорожке показывался полицейский и бросал взгляд вдоль аллеи, заботясь о недопущении нарушения нравственности. Вот так! Закон запрещал обниматься на скамейке в тени аллеи, и при виде полицейского каждая такая парочка сразу распадалась на двух людей, случайно присевших рядом отдохнуть на скамейке. Отдыхать разрешалось. Из темной боковой аллеи иногда показывался какой-нибудь ледащий бедолага, словно исторгнутый чревом земли, из тех людей, жилищем которым служит не какой-то определенный дом, но весь огромный город. Медленно, неуверенно он пересекал, шатаясь, полосу света. Иногда в кустах сбоку от аллеи шевелилось что-то невидимое, ночное. За оградой, по пустой улице, редко-редко проносилась машина.
Когда только-только начинает брезжить рассвет, клопы уже не имеют власти над человеком, рассуждал Гордвайль. К тому же ведь завтра можно поспать до десяти, а то и до полудня. Скамейка, на которой он сидел, была уже вся мокрая от росы, чуть погодя Гордвайль встал с нее и продолжил путь. Часы на здании отеля «Метрополь» показывали без четверти час. Пока он дойдет до дому, пока ляжет, будет уже точно два. В такой час опасность уже не столь велика! И все-таки завтра надо будет поговорить со старухой об уборке. Ведь если ничего не предпринять, теперь, с началом летних месяцев, жить станет просто невозможно. Но как повлиять на хозяйку, которая вечно уверяет, что в ее доме и полклопа не сыщешь? Сильнейшее омерзение охватило Гордвайля при воспоминании о продавленном диване, который в этот миг представился ему кишащим отвратительными насекомыми. Нет, завтра же она должна произвести уборку!
