Он наклонился посмотреть, заснул ли ребенок, и кивнул Лоти, что можно возвращаться на диван. Было уже пол-одиннадцатого. Лоти сказала, что уходит. И, несмотря на это, уселась на прежнее место.
— Вы позволите приоткрыть немного окно. Если вам не холодно. Я хочу покурить, а дым ему вреден.
Лоти зажгла и себе сигарету, но сразу же отбросила ее.
— Вы знаете, — промолвила она вдруг, — такой человек, как вы, может довести до полного отчаяния… Не пойму, глупец ли вы или только представляетесь таким…
— Это почему? — спросил он, не понимая. — Что за причина для такой лестной оценки?
— Все это кого угодно может довести до белого каления… — ответила Лоти прерывающимся шепотом, и казалось, что она говорит это больше самой себе, чем Гордвайлю. — Чтобы так обманывать себя… считать, что все в порядке, когда ничегошеньки, ну ничегошеньки не в порядке!.. Это и ребенку, и слепому ясно!..
Гордвайль смотрел на нее, ничего не понимая. Он чувствовал, конечно, что все сказанное каким-то образом относится к нему, даже чувствовал, что виноват перед Лоти, не зная в точности, в чем именно и почему. Но требовать разъяснений… сама мысль об этом была ему отвратительна. Безотчетно он стал рассматривать собственные ногти.
Лоти вдруг вскочила с места.
— Что ж, ладно! — выпалила она. — Я уверена, когда-нибудь вы осознаете свою ошибку, но тогда будет уже поздно!
И она протянула ему руку, прощаясь.
— Мне очень жаль, что я не могу проводить вас, нельзя оставить ребенка одного. Если бы вы немного подождали… Tea должна прийти с минуты на минуту.
— Tea мне не нужна! — взорвалась Лоти. — Тею вы оставьте себе! Да и вы сами мне не нужны, слышите?! Вы мне глубоко безразличны — зарубите это себе на носу! И не нужно меня провожать, не нужно! Вы все… вы все… Не смейте меня провожать, слышите?!
Лицо ее покраснело от волнения, она резко повернулась и вышла. Гордвайль поспешил взять керосиновую лампу и последовал за ней, чтобы посветить. Он слышал торопливый перестук ее шагов, когда она спускалась по лестнице. И внезапно почувствовал, что должен бежать за ней, не оставлять ее, пока она не успокоится. Нельзя бросать ее одну в таком состоянии! И тем не менее он замер у перил лестничной площадки, с керосиновой лампой в руке, и еще оставался там какое-то время после того, как дверь парадного захлопнулась за Лоти и поступь ее затихла, утонув в ночи. Потом он вернулся в комнату и механически поставил лампу на стол. Он ощутил болезненный спазм в сердце, так что трудно стало дышать. Гордвайль остро чувствовал, что допущена какая-то огромная несправедливость по отношению к Лоти, хотя и не по его вине, но в его присутствии и при его попустительстве. Он сделал шаг к дивану и опустился перед ним на колени. Уткнулся лицом в то место, где прежде сидела Лоти, и надолго замер так, преисполненный жалости к ней.
Когда спустя полчаса вернулась Tea, она нашла его в той же позе, и он не шелохнулся, пока она не пнула его ногой, как пинают какой-нибудь тюк с грязным бельем, валяющийся под ногами.
Заботы и опека Гордвайля не помогли. Через два дня после визита Лоти ребенок совершенно переменился. Стал беспрестанно плакать и корчился, словно в судороге. Трудно было убаюкать его, а когда он в конце концов засыпал, то не проходило и нескольких минут, как пробуждался и снова заходился в плаче. Все началось ночью. Когда Гордвайль увидел, что крик и плач не прекращаются, он позвонил знакомому врачу, жившему неподалеку и уже пару раз навещавшему Мартина. Врач пришел под вечер и нашел, что у Мартина расстройство желудка, «частое заболевание у детей в этом возрасте». Он настоятельно рекомендовал отвезти ребенка в больницу, ибо болезнь эта «довольно серьезная», неправдой было бы утверждать обратное, а здесь, дома, некому присмотреть за больным ребенком должным образом. Кроме того, необходимо, чтобы врач смотрел ребенка несколько раз в день, а дома это не представляется возможным.
Заключение доктора поразило Гордвайля как громом. С подгибающимися ногами он стоял перед врачом, не зная, что предпринять. Разве он может совсем расстаться с мальчиком, отвезя его в больницу? Разве можно отдать его в чужие руки, особенно сейчас, когда он болен, бедный птенец? С другой стороны, он понимал, что это нужно, что нет выбора. Он смотрел на врача полным мольбы взглядом, словно заклиная его найти какой-нибудь выход, какой-нибудь более приемлемый вариант, но тот лишь свистнул с видом знатока в усы, существовавшие только в его воображении, и повторил:
— Ничего нельзя сделать, любезнейший господин Гордвайль! Это единственный выход в таком положении. Недоверие к больнице совершенно необоснованно в вашем случае. И еще: вы можете предложить что-то иное? А, любезный?
Он похлопал Гордвайля по плечу, словно желая приободрить его:
— Только мужество и хладнокровие! Я, кстати, работаю там в первой половине дня, так что присмотрю за ним.
В эту минуту вернулась из конторы Tea и сразу же согласилась с доктором:
— Конечно! Если он болен, ему нужно в больницу! Кто здесь обеспечит ему уход?!
