Учитывал повышенную потребность Ладжуна пусть в поверхностном, но постоянном общении, которое являлось важной частью его "профессиональной" деятельности. Зная, что с сокамерниками он не сближается, Дайнеко иногда два-три дня давал ему поскучать, чтобы накопилась жажда выговориться. Учитывал стремление Ладжуна внушать симпатию собеседнику. Когда Михаил Петрович веско произносил: "Юра, так негоже. Ты роняешь себя в моих глазах", - то желание нравиться нередко брало верх над расчетливым решением помалкивать. Учитывал и использовал его хвастливость и самомнение.
- Михаил Петрович, вы меня только поймите, - изливался Ладжун, - я не слабохарактерный человек. Я никогда ни слезы не пророню и никогда не буду милостыню просить! Я прямо гляжу следствию в глаза. Я не боюсь, вы поймите меня правильно.
- Юра, иного от тебя не жду, - отзывался Дайнеко. - Твои такие качества ценны и заслуживают уважения. Потому я задаю прямой вопрос и полагаю, что получу прямой ответ.
Не всегда добивался Дайнеко прямых ответов, но порой ставка на "сильного и смелого человека" срабатывала.
Как часто случается, преуменьшая на словах свою вину, Ладжун внутренне преувеличивал собственную "уголовную значимость". Он вам не какой-нибудь паршивый воришка, которым занимается лейтенант из отделения милиции. У него следователь аж по особо важным делам! Да весь в орденах!
Заметил он, конечно, и необычность помещения, где его допрашивали, спросил об этом у Михаила Петровича. Дайнеко мягко уклонился от объяснений, но кто-то в камере, очевидно, "догадался", что там кабинет для особо опасных и в соседней комнате дежурит специальный часовой. Мысль эта тоже давала пищу тщеславию Ладжуна. Он так занесся, что даже устроил скандал, когда ему принесли недостаточно горячую кашу, и дошел с жалобой до начальника изолятора.
Допросы, допросы, допросы... Каждый день что-то оседало в протоколах, и накапливались отснятая пленка и километры магнитофонных записей.
Наша группа разделилась: параллельно начали черновой монтаж материала на студии. Обсуждали, сколько места займет тот или иной эпизод; как показать ротозейство доверившихся мошеннику людей и нечистоплотность тех, кто вручал ему деньги, польстившись на обещанный дефицит "из-под полы"; прикидывали, чем объединить смысловые куски, а где, наоборот, нужны изобразительные "прокладки"; перебирали выигрышные саморазоблачительные фразы, рисовавшие его в сатирическом свете, - и не думали не гадали, что главное следствие и главное кино еще впереди.
Между тем беседы с Юрием Юрьевичем протекали все оживленней. Проскальзывали и неследственные темы: о жизни вообще, о литературе (Дайнеко принес ему несколько книг для чтения, любопытствуя, какова будет реакция). Да и по делу Ладжун становился податливей, не боролся так рьяно за каждую "высотку". Случалось даже, стоило Михаилу Петровичу произнести: а там-то и тогда-то - твой грех? И Ладжун соглашался: чего уж темнить, мой. Однажды, увлекшись, рассказал историю, вовсе не числившуюся в анналах Михаила Петровича.
Кто-то из группы поздравил Дайнеко: Ладжун наконец раскрылся и контакт достигнут.
- Раскрылся? Да он заперт на все задвижки! Это разве контакт!
В тот день, идя со съемки, группа стала свидетельницей сцены в своем роде поразительной. Во внутреннее помещение тюрьмы въехал фургон для перевозки арестованных. Как положено, сопровождающий конвой выстроил доставленных для передачи следственному изолятору. При нашем приближении один из арестованных вдруг закричал:
- Михаил Петрович! Михаил Петрович! Гражданин подполковник!
Дайнеко сказал нам: "Минуточку", - и направился к нему. Тот, сияя лицом, протянул обе руки и начал что-то торопливо говорить. Дайнеко кивал, переспрашивал - весь внимание. Группа ждала с неловкостью. Неужели здесь, в шеренге, кто-то из друзей Дайнеко?!
- Мой бывший подследственный, - буднично объяснил Михаил Петрович, вернувшись.
- Но... почему он к вам так?
- Как "так"? Вполне естественно. У него сейчас идет суд, хочется поделиться.
- У вас был сразу контакт?
- Куда там! Это же такой матерый хапуга... Двадцать семь потов сошло, пока он сдался.
Сдался. И теперь, уже навсегда расставшись со следователем, ни в чем от него не завися, рад нечаянной встрече и возможности рассказать, как решается его судьба. Кому? Человеку, который его изобличил!
- Чему же удивляться, братцы? - говорит Михаил Петрович. - Здесь все неоднозначно. Следователь с обвиняемым не сходятся врагами, не расходятся друзьями - сложнее... На него тратишь часть души. Кто бы он ни был, понимаете? Это связывает... И он соображает, что не со зла его жмешь уликами и не для удовольствия. Между прочим, не сумеешь прижать - ты в его глазах растяпа, тогда он держится мертво. Неохота ведь сдаваться кому попало. Победил уважают. Иногда, конечно, со скрипом зубовным...
