- Сознался, - зашептала киногруппа. - Надо же, сознался!
- Теперь у фильма есть развязка!
А тем временем развязка продолжала "развязываться". Михаилу Петровичу надо было услышать о подробностях преступления, потому что только они могли восстановить истинную картину происшедшего.
- Она так лежала?
- Какое значение, так или не так... - и, кривя губы, старается не смотреть.
Прием не новый, но работает точно. Редкий убийца выдерживает спокойно встречу с орудием убийства или таким вот напоминанием о виде жертвы. Казалось, Ладжун окончательно сломлен и готов к полной исповеди.
- Как ты ее?
- Я ее задавил, черт бы ее побрал!
- Голыми руками?
- Да.
- Просто руками справился?
- Да-а... - с интонацией "подумаешь, делов-то!". - Я ее как схватил, так и не отпустил. Потом не мог опомниться, руки не мог оторвать, как под замком были...
- Но она все-таки сопротивлялась?
- Нет, я ее сразу схватил. Когда уже очухался, она лежала на полу.
- Кричала она?
- Как она могла закричать?
- Вырывалась, ногами билась?
- Черт ее помнит, билась она или не билась. Я был такой возбужденный... Я ее на кровать положил и просидел еще там целый час.
- Ты рассказываешь о себе. А что она?
- Я точно не помню... не могу помнить всю эту картину...
- Получается, схватил совершенно внезапно, она не ожидала?
- Нет, наверно.
- А отчего не воспользовался ножом?
Звериное чутье предупредило Ладжуна о новой опасности: обсуждать, почему не воспользовался ножом, все равно что согласиться: да, собирался воспользоваться, т.е. действовал с заранее обдуманным намерением.
- Когда шел, я не знал... это дела не меняет, не меняет дела, но, видит Бог, я не хотел... Когда меня разозлить, я не отвечаю за себя...
- Что же тебя разозлило?
- Она меня задела... я был в таком душевном состоянии... Я не хочу сегодня все вспоминать. Я чувствую, я концы отдам. У меня сердце болит, Михаил Петрович, войдите в положение.
- Ну-ну, концы отдавать не надо.
- Я хочу собраться с мыслями, Михаил Петрович, оценить это все и трезво распределить по пунктам, чтобы я не жалел... У меня уже нет выхода, что я, мол, назад, отказываюсь, но поймите меня правильно... тоже бывает у человека состояние такое.
И Михаил Петрович нажал кнопку, вызывая конвоира.
- Да зачем же вы отпустили?! - кинулся оператор.
- Проголодался, братцы. Пора обедать.
- Нет, Михаил Петрович, ну серьезно! Надо бы ловить, пока рассказывает.
- Он вправе подумать. Пусть защищается.
- Снова упрется!
- Снова и разговорится.
Назавтра Ладжун явился в следственный кабинет почти таким, как до признания: опять готовым крутиться, запираться и изобретательно лгать, чтобы умалить свою вину. Правда, о самом убийстве он распространялся теперь свободно, даже с некоторым увлечением, но имея твердую задачу: представить его как акт, совершенный в порыве оскорбленных чувств, а совсем не ради грабежа.
В двух словах версия Ладжуна сводилась к тому, что во время ночного свидания к Титовой постучался посторонний мужчина, и на Ладжуна напал острый приступ ревности. Теоретически можно было, конечно, допустить, что убийству предшествовала ссора. Однако кто способен ныне правдиво ответить: что и как случилось в каюте Титовой? Только Юрий Юрьевич. С помощью косвенных вопросов правды надо добиться от него. Больше не от кого.
Потому и допытывался Дайнеко: сопротивлялась ли женщина, успела ли крикнуть? В ссоре обязательно есть развитие. При всей своей вспыльчивости Ладжун, прежде чем дойти до предела, должен был накалиться. В какой-то миг Титова испугалась бы, попробовала обороняться или позвать на помощь. Иное дело, если преступник хладнокровно выбрал момент и набросился на жертву, когда она меньше всего того ждала. Застигнутая врасплох, женщина оказалась беззащитной.
Слушая рассказ Ладжуна, излагаемый по заготовленной схеме, Михаил Петрович упорно возвращался к деталям, которые указывали либо на первый, либо на второй вариант развития событий.
- Михаил Петрович, я такой человек, понимаете, у меня западная кровь...
- Насчет западной крови мы уже беседовали однажды. Забыл?
- Ну, неважно. Короче говоря, я был в таком состоянии, волнении, понимаете... Говорили, к ней никто не стучит, ни с кем она ничего, а я уж у нее неделю бывал. Познакомился с ней и целую неделю был... Мужчину никогда в жизни не ударил, как бы ни вывели меня из себя... У меня никаких не было мыслей, но тогда меня задело, когда он ночью стучал. Стучал и говорил: давай быстрей - как ее там зовут? - пока никого нет. И тут у меня настроение все и испортилось и тому подобное... я говорю, за такое мужья убивают!
- Когда ты понял серьезность твоего намерения? Сразу?
- Да... нет... не помню, понял я или нет. Помню, что я ее схватил.
- Ну, а она? Видела она по твоему состоянию, что ты намерен привести угрозу в исполнение?
Глядя в пространство, Ладжун простучал пухлыми пальцами нечто вроде гаммы туда и обратно.
- А черт ее знает, видела - не видела... Я не хочу врать.
- Врать не надо, - покровительственно согласился Дайнеко, будто в детском саду. - Но постарайся восстановить картину.
