…Мир играет: и кровь в жилах, и солнце на воде, и музыкант на скрипке.
Все хорошее в жизни: любовь, природа, искусство и домашние каламбуры игра. И когда мы действительно играем, — разбиваем ли горошинкой жестяной батальон или сходимся у веревочного барьера тенниса, то в самых мышцах наших ощущаем сущность той игры, которой занят дивный жонглер, что перекидывает из руки в руку беспрерывной сверкающей параболой — планеты вселенной.
Люди играют с тех пор, как существуют. Бывают века — каникулы человечества, — когда люди особенно увлекаются играми. Так было в прежней Греции, прежнем Риме и в современной нам Европе.
Ребенок хорошо знает, что для того, чтобы всласть поиграть, нужно играть с кем-нибудь или по крайней мере вообразить кого-нибудь, раздвоиться. Иначе говоря, нет игры без соревнования; потому-то некоторые игры, как, например, гимнастические фестивали, когда полсотни мужчин или женщин чертят на плацу общие фигуры одинаковых движений, кажутся пресными, будучи лишены того главного, что придает игре восхитительную, волнующую прелесть. Потому-то так смешон коммунистический строй, при котором все обречены делать все одну и ту же скучноватую гимнастику, не допускающую, чтобы кто-нибудь был стройнее соседа.
Недаром Нельсон говаривал, что трафальгарская битва была выиграна на футбольных и теннисных площадках Итона. И немцы с недавних пор тоже поняли, что гусиным маршем далеко не уйдешь и что бокс, футбол и хоккей поважнее военной и всякой другой гимнастики. Особенно важен бокс — и мало есть зрелищ здоровее и прекраснее боксовых состязаний. Нервозный господин, не любящий по утрам мыться нагишом и склонный удивляться, что поэт, работающий для двух с половиной знатоков, получает меньше денег, нежели боксер, работающий для многотысячной толпы (не имеющей, кстати сказать, ничего общего с так называемой чернью и охваченной гораздо больше чистым и искренним, и добродушным восторгом, чем толпа, встречающая гражданских героев), — этот нервозный господин отнесется с негодованием и отвращением к кулачному бою, точно так же, как и в Риме, вероятно, были люди, которые морщились оттого, что двое здоровых гладиаторов, показывая лучшее, что есть в смысле гладиаторского искусства, надают друг другу таких железных тумаков, что уже никакого «полице версо» не надо, и так друг друга прикончат.
Дело, конечно, вовсе не в том, что боксер-тяжеловес после двух-трех раундов несколько окровавлен, а белый жилет судьи имеет такой вид, словно вытекли красные чернила из самопишущего пера. Дело, во-первых, в красоте самого искусства бокса, в совершенной точности выпадов, боковых скачков, нырков, разнообразнейших ударов, согнутых, прямых, наотмашь, и, во-вторых, в том прекрасном мужественном волнении, которое это искусство возбуждает. Красоту, романтику бокса изобразили многие писатели. У Бернарда Шоу есть целый роман о профессиональном боксере. О том же писали Джек Лондон, и Конан-Дойль, и Куприн. Байрон — этот любимец всей Европы за исключением разборчивой Англии, — охотно дружил с боксерами и любил глядеть на их бои, точно так же, как это любили бы Пушкин и Лермонтов, живи они в Англии. Сохранились портреты профессиональных боксеров XVIII и XIX веков. Это знаменитые Фигг, Корбетт, Крибб дрались без перчаток, и дрались искусно, честно, упорно, — чаще до полного изнеможения, чем до нокаута.
И появление в середине прошлого века боксовых перчаток было вовсе не общим местом гуманности, а вызвано было желанием защитить кулак, который иначе можно было легко разбить в течение двухчасовой схватки. Все они давным-давно сошли с боевого помоста — эти славные кулачные мастера, — и немало фунтов стерлингов принесли они своим сторонникам, и доживали до глубокой старости, и по вечерам, в кабаках, за кружкой пива, с гордостью рассказывали о своих былых подвигах. И за ними появились другие, учителя нынешних, — громадный Сулливан Бернс, с виду лондонский щеголь, Джеффрис, сын кузнеца, — «белая надежда», как называли его, намекая на то, что чернокожие боксеры становятся непобедимыми.
Те, кто надеялись, что Джеффрис победит черного великана Джонсона, потеряли свои деньги. Две расы глядели на этот бой. Но, несмотря на неистовую вражду между белым и черным лагерем (дело происходило в Америке лет 25, а то и больше, тому назад), ни единый закон боксовой игры не был нарушен, хотя Джеффрис приговаривал при каждом ударе: «желтый пес… желтый пес…». И после долгого великолепного боя громадный негр так шарахнул противника, что Джеффрис вылетел навзничь с помоста через круговой канат и, как говорится, «уснул».
Бедный Джонсон! Он почил на лаврах, раздобрел, взял в жены белую красавицу, стал появляться как живая легенда на сценах мюзик-холлов, а потом, кажется, угодил в тюрьму, и недолго маячили в иллюстрированных журналах его черное лицо и белая улыбка.
