Брак по-американски полностью

Селестия встала. Пока она шла, я смотрел на ее спину, гладкую и сильную. Рой взглянул через дорогу на соседку, которая уже смотрела на нас открыто, даже не пытаясь заниматься цветами.

Когда Селестия, наконец, скрылась, он сказал:

– Ну, вот что. В мире полно женщин. Особенно в Атланте. Ты черный, трудоустроенный, гетеросексуальный, по части сестер. Перед тобой открыты все двери. Но тебе понадобилась моя жена. Это было неуважением по отношению ко мне. Неуважением по отношению к тому, что со мной произошло, к тому, что происходит со всеми нами по всей стране. Селестия была моей женщиной. И ты это знал. Черт, да ты же сам нас познакомил.

Теперь он стоял передо мной. Рой говорил не на повышенных тонах, а на более глубоких.

– Что, просто получилось удобно? Просто нужна была манда по соседству, чтобы в машину не надо было садиться?

Теперь поднялся и я, потому что есть слова, которые мужчина не может слушать сидя. Когда я встал, Рой меня уже ждал и толкнул меня грудью в грудь.

– Отвали, Рой.

– Ну, скажи. Скажи, почему ты так поступил, – сказал он.

– Как поступил?

– Почему ты украл мою жену? Ты не должен был ее трогать. Она была одна, хорошо, но ты-то не был. Даже если она сама на тебя кидалась, ты должен был уйти.

– Да что тут такого сложного, что ты не можешь понять?

– Это бред, – сказал Рой. – Ты знал, что она мне жена, еще до того, как тебя затянули эти шуры-муры. Ты просто увидел, что есть такая возможность, и воспользовался ею. Тебе на все было наплевать, главное – кому-то присунуть.

Я толкнул его, потому что другого варианта уже не оставалось.

– Не говори так про нее.

– А что мне будет? Что, слова мои не нравятся? Да, мы в тюрьме не очень-то вежливые ребята. Говорим, что думаем.

– И что ты хочешь сказать? Чего ты от меня хочешь? Если я скажу тебе, что она просто шкура, ты полезешь в драку. Если я тебе скажу, что хочу на ней жениться, будет еще хуже. Так что давай, ударь уже меня, и хватит болтать. Но суть в том, что она тебе не принадлежит. Она никогда тебе не принадлежала. Да, она была твоей женой. Но она тебе не принадлежала. Если ты не можешь это понять, набей мне морду и живи дальше.

Рой замер на минуту:

– Больше тебе сказать нечего? Что она мне не принадлежит, – он сплюнул сквозь дыру на месте выбитого зуба. – Она и тебе тоже не принадлежит, дорогой друг.

– Справедливо, – и я пошел прочь, ненавидя вопросы, которые обвивали мне ноги, как виноградная лоза. Это проделки сомнения, из-за него я оказался уязвим, повернулся к Рою спиной. Меня подорвал его смех, он заставил меня забыть, что я верю ей, как своим глазам.

Он ударил меня сзади, не успел я ступить и шагу.

– Не смей от меня уходить.

Вот и насилие, которое предсказал мне отец. Прими это, – сказал он. – И живи дальше. Я подставил свое лицо, и Рой ударил меня прямо в нос, прежде чем я успел хотя бы сжать пальцы в кулак. Сначала я почувствовал толчок, потом – горячий ручеек на губах, и за ним последовала боль. Я пропустил пару сильных ударов, потом хук по почкам и, пригнувшись, боднул Роя головой в грудь, прежде чем он повалил меня на землю. Последние пять лет, пока я писал код на компьютере, Рой сидел в тюрьме. До этой секунды я гордился своим чистым досье, некриминальной жизнью. Но, лежа на траве под Старым Гиком, закрываясь от гранитных кулаков Роя, мне хотелось быть другим человеком.

– Все такие спокойные, будто это всего лишь маленькая неприятность, – выдохнул он. – А это моя жизнь, уебок. Моя жизнь. Я был на ней женат.

Случалось ли вам смотреть ярости прямо в глаза? От мужчины в агонии нет спасения. Лицо Роя было безумным и диким. Жилы на шейных мышцах надулись, как провода; губы затвердели, как края раны. Его непрестанные удары питала необходимость причинять мне боль, и это было ему нужнее, чем кислород, нужнее, чем даже свобода. Эта необходимость была сильнее, чем даже мое желание выжить. Мои попытки защищаться были формальными, искусственными и символическими, а его кулаками, ногами и потребностями управлял дикий код.

Он научился этому в тюрьме – так бить людей? От «ставь и бей» школьных потасовок во дворе он не взял ничего. Он дрался злобно, как человек, которому нечего терять. Если я останусь на траве, он растопчет мне голову. Я поднялся, но ноги подвели меня, и я упал на колени, как здание под снос, оказавшись на газоне, ощущая в носу влажную кровь и запах сухой травы.

– Скажи, что тебе жаль, – сказал Рой, занеся ногу для удара. Я мог бы достаточно легко выплюнуть эти слова вместе с кровью у меня во рту. Конечно, я мог бы дать ему их, только я не мог.

– За что жаль?

– Ты знаешь, за что.

Я взглянул ему в сузившиеся на солнце глаза, но не увидел там ничего знакомого. Сдался бы я, если бы знал, что так смогу спастись, если бы я верил, что он замыслил что-либо иное, кроме как убить меня? Не знаю. Но если мне суждено было умереть у себя во дворе, я собирался умереть со вкусом гордости во рту.

– Мне не жаль.