На ступенчатых гранитных спусках сидят подросшие ребята из переулка — старшеклассники, «фабза», студенты. Смотрят, как проплывают к Центральному парку белые речные трамвайчики, подсвеченные золотыми гирляндами лампочек, делятся новостями, рассуждают о катаклизмах жизни, мечтают, какой она станет через несколько пятилеток.
Социализм строится планомерно и быстро. Растут заводы и комбинаты, запускаются электростанции, появляются на карте новые города. Многие из вчерашних рабочих и крестьян стали директорами, профессорами, изобретателями, писателями. Люди перебираются из подвалов и перенаселенных квартир в новые дома с электричеством, с ванной, с балконами, иные даже с мусоропроводом.
Получили ордера многодетный кровельщик Грохало и горбатый банщик Прошка Потри-ка Спинку, перебралась из подвала на третий этаж семья Куприяновых. Но первым в самую лучшую квартиру въехал Яков Спиридонович Поздняков. Ему дали трехкомнатную, в комфортабельном образцовом доме у Курского вокзала. Завел Хлопотун себе фетровую шляпу! Прежние знакомцы, когда встречают его на улице, таращатся на эту новинку, словно на рога дьявола.. Но шуточек, как прежде, не позволяют. Отшутились. С таким, как Яшка, пошутишь, пожалуй!..
Переезжали Поздняковы в будний летний день, и потому народу в переулке собралось не так чтобы много — человек полста. Все больше домохозяйки в ситцевых фартуках, скучающие старики в подшитых валенках, ребятишки всех калибров. Оказалась в толпе и Пелагея Бугрова: шла с фабрики на обед, остановилась поглядеть. Стояла рядом со своими товарками, в серой застиранной спецовке, на поседевшей голове — поблекший красненький платочек.
Вещей у Поздняковых накопилось изрядно — зеленая амовская полуторка заметно осела: комод с медными бляшками, шкаф зеркальный, буфет под орех, диван коленкоровый, дюжина гнутых «венских» стульев. На громадных узлах, обхваченных поверху байковыми одеялами и увязанных толстой бельевой веревкой, уселась дородная Гошкина мать в обнимку со швейной машинкой. Гошка с новеньким заграничным патефоном и узеньким чемоданчиком для пластинок залез к шоферу в кабину.
Последним вышел садиться в машину сам Яшка-Хлопотун — красный и распаренный после погрузки, но уже умытый и ровненько причесанный на косой пробор. В вытянутых руках за обернутые газеткой ножки он нес медный примус.
— Вот, Пелагея, — радушно сказал он Бугровой, — хочу подарить тебе примус. Почти что новый. Нам-то он теперь без надобности — с газом будем жить.
— Нам тоже без надобности, — ответила Пелагея. — У нас хорошая керосинка есть. Трехфитильная.
— Примус, он лучше, — ласково уговаривал Яков Спиридоныч. — Опять же, на память. Дружили мы с твоим Иваном.
— Дружили… Навроде Авеля с Каином.
Яков Спиридонович усмехнулся, пожал взмокшим плечом и аккуратно поставил примус на пороге покинутого дома:
— Тогда пущай берет всяк, кто хочет. Кто негордый.
Он молодцевато поставил ногу в хромовом сапоге на колесо полуторки, закорячил другую через борт и перемахнул на полосатый тюфяк.
— Заходить-то будешь, Хлопотун? — пропищала Фенька-самогонщица. — Приятелев навещать?
— А как же! — бодро ответствовал сверху Поздняков. — Все непременно! Мы своего пролетарского происхождения не чураемся. Наоборот даже.
Однако в переулке он больше не появился ни разу. Началась для Яшки новая жизнь, нашлись другие приятели…
В Москве стали поговаривать о том, что фюрер может кинуться на Советский Союз — не посчитается с тем, что подписал Пакт о ненападении. От такого можно всего ждать. Малосознательные столичные обыватели, памятуя голодуху и нехватку во время и после первой мировой, стали наскоро запасать муку и крупу, сахар и соль, мыло и спички. Нашлись и такие, кто готовился к войне еще хитрее. Фенька с Долдоном, к примеру, закупали во множестве швейные иголки.
— Ноне ей цена копейка, — растолковывала Фенька своей немой приятельнице Акулине. — А апосля по рублику брать будем!
На слете районного комсомольского актива, куда вместе с другими заводскими ребятами направили Андрея Бугрова, инструкторы и пропагандисты говорили, что нужно готовиться к «большим и суровым испытаниям». Побольше рекомендовали вовлекать парней в стрелковые кружки, а девушек — в военно-санитарные отряды. Надо, чтобы больше было значкистов ГТО, ГСО, «Ворошиловский стрелок». Возможный противник прямо не назывался — из-за дипломатических, понятно, соображений. Но намеки делались довольно прозрачные.
Один из докладчиков подробно рассказывал о зверствах гитлеровцев, приводил потрясающие факты. Многих известных немецких коммунистов пытали в застенках и замучили до смерти. Недавно была захвачена группа подпольщиков, выпускающих нелегальную газету «Rote Fahne». Их растерзанные и обезображенные тела нашли в каком-то подвале.
Среди имен, названных докладчиком, прозвучало: «Райнер». Андрей вздрогнул: «Не она ли? Мышка-Катеринушка?! Или, может быть, ее сын — Бруно Райнер?»
Едва дождавшись перерыва, Андрей подошел к докладчику, чтобы уточнить имя.
— Этот факт я взял из небольшой подпольной газеты, — сказал докладчик. — Сейчас посмотрим… Уточним…
