Какое все-таки уродство, когда торгующих в городе больше, чем покупающих! Какие дикие картины порождает искусственно раздуваемое «свободное предпринимательство»! Сколько лжи, обмана, унижения человеческого достоинства!
Вот большой мебельный магазин. В длинной и широкой витрине образцы великолепной мебели. И ни одного покупателя. Ни единого! За конторкой угрюмым филином сидит очкастый приказчик, подпиливает, от нечего делать, ногти напильничком.
Разве не изуверство делать шикарную мебель, когда тысячи бедняков не имеют кровати и стола?
А вот обувной магазин. Продавцов пятеро, а покупатель один. Бросились к нему, когда он появился на пороге, словно к отцу родному. Усадили, сняли благоговейно с ноги старую штиблетину, надели новую, суетятся, заискивают, готовы пятку лизнуть, только бы продать товар, выслужится перед хозяином!
Столики кафе отгорожены от прохожих на тротуаре декоративными кустиками в ящиках. Тихо, уютно, приятно пахнет свежемолотым кофе. А занято только два столика из сорока. Остальные столики сиротливо пустуют. Нет! В принципе Бугров за уют и любезное обслуживание. Чего хорошего стоять в очереди у дверей кафе, а потом, «захватив» столик, долго упрашивать официанта, чтобы он соблаговолил подойти к тебе? Но и подобное безлюдье в магазинах и ресторанах угнетает.
Курфюрстендамм, или Кудам, как ее называют берлинцы, — самая витринная улица «витринного города». Нижние этажи сплошь заняты магазинами, ресторанами, кафе, пивными, барами, варьете, полуборделями и просто борделями.
Именно тут, на Кудам, впервые Бугров увидел профессиональных проституток. Поражен был не столько их видом и повадками, сколько тем, как обычен здесь этот род «гешефта», как просто, без малейшей стеснительности, совершаются сделки.
На Кудаме как нельзя лучше видно, что предлагается взамен настоящей культуры. Драматических и музыкальных театров нет совсем. Кабаре, варьете, «ночные клубы» предлагают на рекламных фотовитринах такое, от чего порядочного человека должно стошнить. Про кинотеатры и говорить нечего: экраны Кудама показывают по сути одну-единственную киноленту — убийства, мордобои, ограбления, изощренный разврат, всяческое глумление над человеческим достоинством. Все это считается, судя по рецензиям, не только «современным», но и единственно возможным содержанием кино. Остальное — консерватизм, вчерашний день, отсталость и серость. И чем изобретательнее показывает режиссер жестокости, гнусности и уродства жизни, тем громче его прославляют, тем больше у него шансов разбогатеть.
А книги, выставленные в витринах Кудама? О, где ты, мастер Гутенберг? Воскресни на миг и взгляни, как используют твое великое изобретение! Печатный станок уже не орудие просвещения, а напротив, орудие затемнения разума, оглупления молодежи, ее оскотинивания. Самые высокие идеалы человечества принижаются и поносятся. Самые лучшие люди, жившие и живущие на земле, оклеветаны и преданы анафеме, как слуги сатаны.
«Ну уж нет, господа! — думает Бугров, шагая по самой витринной улице «витринного города». — Обойдемся мы покуда без шоколада-мармелада, без апельсинов и бананов. Но уж что касается настоящей культуры, то мы вас обошли на целую голову, а дай срок, обгоним на весь корпус. И не оглянемся!»
Он идет по Кудам широким шагом, легко обгоняя ленивых филистеров, шатающихся без цели, и насмешливо поглядывает на пустоглазую толпу.
Сегодня побродить по Кудам не придется: есть определенная цель поездки. Старый чудаковатый пастор пришел к Бугрову на корпункт и предложил сенсационный материал для газеты.
— Что за материал? — удивился корреспондент.
— Я не могу вам сообщить это. Им располагает мой родственник. Он журналист. Живет в Западном Берлине. Всегда там жил.
— Чем он занимается? Где печатается?
— В «Вечерней газете для всех».
— Это, кажется, бульварное издание?
— Да, это так, но Хельмут… Моего племянника зовут Хельмут Хазе — он пишет для этой газеты только для заработка. А вообще он серьезный социолог.
Андрей не знал, что ответить пфареру. Спросил его:
— Если ваш родственник журналист, то почему бы ему самому не использовать «сенсационный материал»?
— Он говорит, это невозможно. «Вечерняя газета» ни за что это не опубликует.
— Пусть в другие газеты попробует устроиться.
— И они тоже не опубликуют. Кроме того, Хельмут не хочет рисковать.
— Он коммунист?
— Нет, он беспартийный. Но хороший человек. Христианин.
— На днях я буду по делам в Западном Берлине. Пожалуй, загляну к нему. Дайте адрес или телефон.
— Вы должны торопиться. Дело весьма срочное.
И вот Бугров едет к незнакомому Хельмуту Хазе. Это, конечно, рискованно. Но старый чудак в сутане внушает ему доверие. После того что пфарер рассказал о себе, не верится, чтобы он был способен на провокацию. Но этот Хазе? Кто он?
Отыскав нужный переулок, Бугров из предосторожности проехал до следующего поворота и запарковал машину на соседней улице. Вернулся к дому пешком, позвонил два раза, как было указано на табличке под кнопкой. Дверь открыл худой, неопрятно одетый человек лет сорока.
— Мне нужен Хельмут Хазе.
