— Ну, союзнички! — рассказывал старшина Петлай, забежавший вместе с Полищуком проведать Бугрова. — Подъезжает к рейхстагу американский офицер на «виллисе». В нем полно консервы всякой, сигарет, чулок. И начинает, понимаешь, барышничать! Нисколько, сукин сын, не стесняется, что на нем погоны. Охмуряет голодных немцев, как фокусник на базаре, все норовит чего подороже выудить — колечко обручальное, часики золотые или фигурку какую из этого… как его?.. Из чего чашки делают?
— Из фарфора?
— Во-во! Он и есть — майский фарфор.
— Майсенский.
— Может, и так. Нахапает, обложится в своем «виллисе» этими вещами да еще посадит рядом с собой намазанную потаскушку. И едет по Берлину, поганец!
— Выгода у них первое дело, — запел Тюрин. — Как бы, значит, своего ближнего половчее облапошить, а себе побольше урвать. Потому они со вторым фронтом тянули — все выгадывали. Торгаши.
— Мы воевали кровью, а они тушенкой.
— Америка-то, говорят, поднажилась за войну. Стала еще богаче.
— Так у них же совести нема. Разве они люди?
— У них и слова такого в словаре нет — «совесть». Слыхом не слыхали.
— Расскажи-ка, — напомнил Полищук старшине, — как ты часы на агрегат выменял.
— Не говори! На кремень с кресалом!
— Брось травить, — не поверил Тюрин.
— Ей-богу! Американец один шальной. Навроде любитель он, ежели по-нашему. «Коллекшин», говорит. Но ты не подумай, я ему и спички показал, чтоб не было на нас потом напраслины. У нас, у советских, говорю ему, все имеется. А кремень с кресалом — это, мол, только так, про запас. Безотказный, вечный агрегат.
— А он часы отдал! — захихикал Полищук. — На шешнадцати камнях! Вот придурок!
— Это еще что! Другой хотел у меня сапоги старые выменять: чтоб показывать у себя дома гостям. Вот, мол, в какой обувке Иван от Москвы до Берлина дотопал. Пять бутылок виски давал, а я не соблазнился. Кирзачи драные больно — неудобно. Они ж потом пропаганду будут делать. Над нашей бедностью изгаляться станут. А какая ж бедность — у меня в запасе яловые сапожки есть, новые почти.
— Чего ж тогда кирзачи не выбрасываешь?
— Теперь уж нет! Мне тот американец мыслю подал. Я ж в своих кирзачах три тыщи верст прошел. Сам буду их опосля молодым чалдонам показывать. Цистерну первача выпью под них!
Вся палата грохнула от хохота. Бугров тоже смеялся, придерживая ладонью грудь.
— Ну силен ты, старшина!
— Дает!
— Однако научили тебя американцы бизнесу!
— Какой же тут бизнес? — возразил Петлай. — Мои поршня теперь и впрямь исторические — навроде колонн у рейхстага. Только те столбы каменные не утащить с собой в Сибирь, а кирзачи я в мешке увезу. Запросто!
Пожилых солдат демобилизовали. Тех, кто помоложе, перевели в другую часть, которая передислоцировалась в глубь России. Теперь к Бугрову в часы посещений никто не приходит и ждать вроде бы некого. Грустновато, конечно, но тут уж ничего не поделаешь: естественный ход событий…
И вдруг посетитель! Да еще какой! По одежде и по другим несомненным признакам соседи Андрея сразу угадали, что перед ним «фриц», хотя и цивильный. Среднего роста, темноволосый, худой до крайности… На голове большая засохшая болячка. Наверное, ранен был в последние дни войны.
Немец оглядел поочередно ближайшие кровати и, не обнаружив того, кого искал, спросил доверительно:
— Wo ist Oberleutnant Bugroff?[29]
Дремавший Андрей, услышав свою фамилию, повернулся от стены:
— Вернер?!
— Ich bin’s! Jawohl![30]
Он решительно протянул руку — Андрей приподнялся, крепко пожал ее, спросил по-немецки:
— Ты прочитал мою записку на стене?
— Да! И сразу отправился сюда. Поэтому, извини, пришел к тебе без гостинцев.
— Какие, к черту, гостинцы! Я рад до смерти, что ты нашел меня! Знаешь что?.. Давай выйдем отсюда в парк! Там воздух хороший и вообще…
Меж выразительных физиономий, под любопытствующими взглядами Бугров провел немца в коридор, потом в парк. Андрей был рад, что его знакомец не понимал русского. Иначе неизвестно, как он реагировал бы на некоторые реплики.
Вдоль темноводного ручья направились к излюбленному местечку Андрея — причудливому гроту и каменному аквариуму с забытой золотой рыбкой.
— Теперь я сижу за стеной, — пошутил на ходу Андрей, — как ты в бранденбургской тюрьме.
— Не похоже, — честно возразил Вернер.
— Сходство все же есть: мы очень мало знаем, что делается в Германии. Рассказывай.
— Коротко не расскажешь. Очень сложная и запутанная обстановка.
— Ну а если совсем просто?
— Тогда все по-прежнему: продолжают бороться две Германии. Одна хочет поскорее избавиться от скверны прошлого, а другая не спешит с этим — даже упирается, отбивается руками и ногами.
— Странная картина! Казалось бы, теперь-то уж все ясно?
— Разумеется, ясно — нам с тобой. А многим немцам еще нет.
— Многим?
— Не будем заблуждаться, Андрей. Сейчас нас, коммунистов, патриотов, несравненно меньше, чем их, обманутых. Но так не будет всегда: на нашей стороне историческая правда.
— Она и раньше была на вашей стороне. И все же власть захватил Гитлер со своей шайкой.
