Короче, ехали мы через полгорода не двумя, а тремя машинами. Впереди Данилыч на «Волге», на переднем пассажирском сиденье которой гордо восседал шестилетний Антошка, а на заднем лежала (молодые женщины по нынешним временам — самый дорогой «товар» среди некоторых категорий выжившего населения, и не стоит дразнить гусей наличием у нас такого богатства) светловолосая двадцатилетняя пухленькая воспитательница детского сада. Далее мы с Виктором за рулём «Маза»-топливозаправщика и мной, задравшим автомат под самое горло, чтобы оружие было видно сквозь лобовое стекло. И завершал колонну дед Иван на тентованном «Камазе», накануне апокалипсиса привёзшем сгущёнку с Карламанского молококонсервного завода, но не успевшем встать под разгрузку на продуктовой базе. Вот этим-то, в основном, и питалась троица, обосновавшаяся на автобазе. И если им та сгущёнка и концентрированное молоко уже в печёнках сидели, то для нас будет шикарным продовольственным подспорьем на грядущую зиму.
Фая Нафикова (досталась же от родителей фамилия!) и Антошка, которого девушка подобрала на улице, когда тот с перепугу сбежал из квартиры с мёртвыми родителями, конечно же, захотели остаться на брандвахте. Пацан — из любопытства, поскольку такого «чуда техники» никогда не видел. Его, кстати, тоже сразу же «взяла в оборот» наша чадолюбивая Светлана. Воспитательница, напуганная беспределом в городе, из-за чувства защищённости, которое впервые со страшной ночи ощутила среди людей, более или менее близких ей по возрасту. Иван Романович Кречетов походил, посмотрел, но заявил, что уже привык к одиночеству, «а старуху мою не вернуть», и объявил, что переберётся в один из выморочных домиков. «Самый маленький, который найдётся».
— Люблю в земле покопаться. Да и вообще без работы не могу. Не случись у Полины того перелома, ни за что бы дачу не продал.
И нашёлся такой домик. Не то, чтобы самый маленький, но расположенный поблизости от Кузнецовского Затона и довольно ухоженный. Так что первые дни, пока дед обустраивался, бегал к нам «столоваться». Потом же приспособился готовить на домашнем очаге и только брал у нас недостающие продукты, включая хлеб, который пекла в духовке Оля Бородина. «Бородинский», как мы его назвали в шутку (настоящий «Бородинский» чёрный, а наша кулинар, за неимением ржаной муки, печёт белый, пышный на «домашней» закваске).
Долго отмахивался он и от двустволки, которую ему навяливали мы с братом.
— Да кому я, старый пердун, нужен, чтобы ружьё у себя держать?
— Ты, дядя Ваня, может, и никому не нужен. А вот когда в воздух пальнёшь, если что-то не так, то мы услышим и будем готовы к неприятностям.
Только тем и уговорили.
Эти почти две недели похолодания и нудных мелких дождей, кажется, окончательно погасивших пожар не нефтеперерабатывающем заводе (а может, там всё и само собой догорело) стали причиной роста численности населения района частной застройки. Обитатели многоэтажек с улицы Степана Кувыкина и с новых районов, поднявшихся на улице Менделеева, потянулись в частный сектор Колонии Матросова. Ну, не считая тех, кто жил в девятиэтажках, прилегающих непосредственно к зданию «ментовского института», построенного на месте той самой детской колонии, где перед войной отбывал срок Александр Матросов.
Только вглубь частной застройки, в сторону затона они старались не соваться. Видимо, «старожилы» напели в уши желающим обосноваться, что там живут какие-то «отмороженные бандиты», к которым подойти-то страшно. Не потому, что действительно нас боялись, а просто быстро сообразили: чем больше народа, тем меньше им достанется того, что можно «подчистить» в выморочных домах. И «толкнуть» на стихийном продовольственном рынке, образовавшемся в районе Монумента Дружбы.
Впрочем, к нам бежало из пропавших запахом смерти многоэтажек не так уж и много народа. Кто-то перебирался на дачи, находящиеся в пойме рек Белая и Дёма к югу от города, кто-то занимал дома частного сектора на горе между улицами Софьи Перовской и Пугачёва или селился в частной застройке, тянущейся вдоль речки Сутолока, впадающей в Белую как раз возле Монумента Дружбы. Основная же масса уцелевшего населения Старой Уфы, насколько нам известно, медленно, но верно переселяется в огромный массив «своих домов» в Нижегородке, пойменном участке излучины Белой, расположенном к западу от исторического центра города. Те, кто не уехал «на историческую родину», в башкирские сёла, из которых когда-то перебрался в столицу. Кто-то бежал, кто-то, смирившись с запахом, от которого в городе не спрятаться нигде, продолжал жить. Без света, без тепла, без водопровода. До чего же бывшие советские люди живучие, если требуется обитать в нечеловеческих условиях!
Закончив ремонт катера типа «Путейский», устанавливавшего когда-то бакены на фарватере, Григорий загорелся новой идеей.
— Нам нужен собственный буксир.
— Зачем? — удивился Андрей.
— А вдруг придётся что-нибудь ценное на барже притарабанить. А у нас уже есть, чем.
— А пассажирский теплоход тебе не нужен? Вон, у пристани городского порта стоит такой.