Она быстро-быстро стала собираться на улицу. Ее, правда, здорово качнуло, когда она вставала с кровати, и ноги поначалу было очень больно переставлять, но все это казалось уже не важным. Выпросив у медсестры свою куртку и туфли и наврав, что посидит-подышит свежим воздухом во дворике больницы, Нинка бросилась к троллейбусной остановке, чтобы ехать домой – Валька жил по соседству с ними.
Валя открыл дверь и вздрогнул, увидев Нинку. Он здорово изменился с тех пор, как они закончили школу – у него пробилась нежная, жиденькая бородка, длинные волосы сзади были черной резинкой стянуты в хвостик, и вообще – он весь стал как будто еще тише и внимательней.
Он все так же молча посторонился и пропустил ее в квартиру.
– Валя, – с ходу выпалила Нинка и запнулась:
– …скажи, ты… ты можешь мне помочь?..
Она подошла к нему вплотную:
– Помнишь, еще в школе… я тогда думала, и мне казалось… – что я тебе нравлюсь… То есть нравилась, – поправилась она. – Ведь, правда?.. Скажи, а ты тогда… – с каждым словом Нинка чувствовала, как что-то рвется внутри, – ты бы мог тогда со мной… то есть на мне… жениться? Если бы и я… тоже…
Она испугалась сказанного и одновременно разозлилась на Вальку, что тот так долго не понимает ее. Замолчала. Они стояли так близко друг к другу, что Нинка боялась поднять глаза, и только тянулась к нему вся, чтобы не пропустить ни звука.
А когда подняла: Валя улыбался – тихо и так, будто уже давно ждал ее слов. И Нинка, испугавшись возникшей близости, отшатнулась и, смущенная, улыбнулась ему в ответ.
– Только я нехорошая, Валя – задрожала она, чувствуя, что все – все еще недавно дрожавшее в ней – оборвалось… «Мама, мамочка, что они со мной сделали?!»
– Валя, – уже окончательно проваливаясь и падая куда-то, еще успела повторить она, и задохнулась: – у меня ведь ребеночек… был… умер.
Нинка прислонилась к стене и беспомощно смотрела на него. И Валя не выдержал, отвел глаза, потупился.
– Нина, – она чувствовала, как тяжело вытаскивает он откуда-то эти свои нужные, неподатливые слова, – ты ведь не знаешь, я после школы пошел в семинарию, уже отучился там два курса. Хочу вот священником стать…
– А разве священникам, разве им нельзя… – «Зачем, зачем теперь-то все это?» – …нельзя жениться?
– Нет, меня же еще не рукоположили… то есть можно, конечно. В смысле, даже нужно… только, понимаешь – лишь теперь Валя обратил внимание на то, как она странно одета. «Бедная, бедная…» – ему показалось, что она только-только с похорон ребенка и немного не в себе. – Понимаешь, Нина, по правилам Святых отец… в общем, так положено, что женою священника может стать только девушка. То есть чистая девушка.
– Но я ведь тоже чистая, посмотри… – и Нинка зачем-то еще показала ему ладошки.
Но он только смущенно улыбнулся:
– Нет, ты не поняла: девушка, сохранившая девственность и чистоту.
«Девушка, сохранившая дев…» – Нинка не смогла даже выговорить это слово, и только грустно-грустно, из какой-то страшной своей дали посмотрела на Валю.
– А тебе обязательно нужно в церковь: поставь свечку на канун, записочку подай об упокоении… Да вот же у нас Иоанно-Богословская церковь неподалеку! Давай я с тобой пойду…
– Нет-нет, спасибо, – оборвала его Нинка, – этого не надо.
Она повернулась и, покачиваясь и держась за перила, начала спускаться по лестнице.
Старуха на свечном ящике, продававшая свечи и принимавшая записки, с подозрением посмотрела на простоволосую, покачивающуюся девицу в куртке поверх халата. «Голову-то покрой, в храм ведь пришла», – строго сказала она Нинке, когда та поравнялась с ней.
Нинка безропотно накинула капюшон. Бабка смягчилась и уже по-доброму спросила, как ей показалось, у нищенки:
– Что у тебя, бедная?
– Ребенок… умер.
– А звали-то, окрестили его, говорю, как, – по ком поминовенье заказывать будешь?
– По ком? – до Нинки с трудом доходило происходящее, – маленький, юркий такой…
– По Юрке? – недорасслышала бабка. – Это значит Георгий. Помяни, Господи, младенца Георгия…
В этот момент ударили колокола – зазвучал благовест к началу службы. Церковь стала наполняться людьми, огоньки лампад перед иконами заметались и задрожали от сквозняков, Нинка удивилась, что они то сливаются, то брызгают врассыпную перед ее глазами, у нее закружилась голова и последнее, что она увидела – это плывущий вбок расписанный евангельскими сюжетами купол храма.
«…младенца Георгия» – отозвался на удар рухнувшего тела выложенный плиткой пол, сразу наполнив всю ее обмякшую плоть непомерной тяжестью и чугунным гулом…
На какое-то время Нинка очнулась от противных, резких завываний сирены: прыгающий потолок, лица в марлевых повязках, глухие наплывающие голоса: «сильное кровотечение… сразу после операции…» И опять нырнула в небытие.
В следующий раз она проснулась уже от ощущения прохлады и покоя. Вот только рядом кто-то громко рыдал: по-бабьи, не сдерживаясь. С трудом разлепив ресницы, Нинка увидела сидевшую на стуле мать – та ревела, вывернув губы, как плачут дети от обиды и непонимания, и выглядела очень-очень жалкой. Ей, видимо, только сейчас рассказали всю правду.
