Он сдавил Асвейг горло, одной рукой содрал с неё разорванную рубаху, собираясь стянуть девке руки полотном. Но та вдруг ударила его по лицу. Тюкнула кулачком, целясь в глаза – и Харальд, дернув головой, подставил под удар щеку. Тут же молча отловил тонкое запястье. Стиснул, с наслаждением вдавливая в него пальцы.
Живое тело было слишком близко. Мысль о лодке как-то поблекла, затерялась. Остался только зов…
Девка разинула рот, чтобы закричать, но Харальд прижал ей горло посильней. Она захрипела, замычала. Дергаясь от боли, вцепилась в руку, сдавившую ей шею.
А потом брызнула кровь, и аральд пожалел, что начал с запястья. Ладонь Асвейг свесилась,тонкие пальцы безжизненно коснулись его предплечья.
– Ну, дочь кoнунга, – прошипел он, скалясь ей в лицо, - теперь ты знаешь, как мы проведем эту ночь.
Он отпустил раздавленное, размозженное запястье, взялся за другую руку. Но на этот раз ухватился за большой палец. Косточка крайней фаланги нежно хрустнула, выходя из сустава. Асвейг, хрипя и дергаясь, попыталась его пнуть. Однако Харальд не обратил на это внимание.
Мир был бесцветным, холодным. Сейчас он не чувствовал своей боли. Лишь чужую. Сладкую, горячую.
– Говори… – низко, глухо протянул Харальд. - Что это были за крысы? Что будет с моей женой?
Он отщелкнул половину пальца, пристально глядя ей в лицо – и слушая полузадушенные стоны так, как не слушал даже скальдов. Внимательно. Жадно.
А потом уронил:
– Ну? Чем это грозит Сванхильд?
И немного помедлил, прежде чем позволить ей говорить. От девки, мычавшей от боли, шло тепло. Особенно от её изуродованных рук. Останавливаться не хотелось. Тянуло прижаться к ней, а затем продолжать, медленно, не спеша…
Но нужно было послушать, что скажет Асвейг.
Это не ради удoвольствия, тяжело подумал аральд. Надо узнать, что это за крысы – и что моет случиться со Сванхильд. А еще с детенышем…
Обезумевшие глаза Асвейг метнулись к Брегге, кулем лежавшей на кровати.
– Ты убил сестру, – прохрипела она.
олова её мотнулась, она закашлялась, перемежая хрипящие выдохи скулящими стонами. Выдавила:
– Дай посмотреть, что с ней… и я все скажу!
итрит, решил аральд. И снова стиснул ей горло. Прошелся пальцами по коже, уже покрывшейся бисеринками холодного пота, oт плеча к груди – той, чтo успел приласкать на свой лад. Сосок на ней распух, налился красно-синим.
Асвейг замычала, забилась.
Как только Забава переступила порог хoзяйской половины, до неё долетел крик. Далекий, смазанный расстоянием. Затихший прежде, чем она разобрала слова.
Но одно она поняла – кричала женщина.
И Забава, похолодев, подумала уже о другом. Не о колдовстве и крысах, не о том, что грозит мужу.
Харальд отправился вслед за Гуниром, а тот побежал к своим дочкам. Но Харальд преде убивал баб. И убивал страшно, сам в этом признавался. На куски их рвал, еще живых…
Правда, за все зимовье он здесь не тронул ни одной бабы.
Или тронул,только ей об этом никто не сказал, пролетела у неё недобрая мысль. Все, кто живет в Йорингарде – люди Харальда. Даже Кейлев, приемный отец,и тот служит ему. Старик слова не вымолвит, если оно может очернить его конунга. И другие тоже…
Забава на ходу слепо зажмурилась, внезапно ощутив себя до странности одинокой. Оступилась, но тут же зашагала ещё быстрей.
– Тебе не следует идти туда, - буркнул сзади Кейлев.
Гудню,тоже шедшая следом, поддакнула:
– Конунг будет недоволен тем, что ты лезешь в его дела. Он оставил тебя в опочивальне, велел за тобой присматривать. Тебе надо вернуться, Сванхильд. Умная жена не суется в дела мужа…
Забава сделала еще несколькo шагов – и лишь потом oтветила, с уверенностью, которой не чувствовала:
– Теперь это и мое дело. Крыса укусила меня, не кого-то другого. Это уже случилось, так что в опочивальне мнe прятаться поздно. Я всего лишь хочу спросить у Гунира, что это за колдовство. И я спрошу.
Кейлев громко хмыкнул, но ничего не сказал.
Забава зашагала торопливо, молча,то и дело касаясь живота ладонью. Все казалось, что округлость его стала жестче…
Криков больше не было.
Может, почудилось, подумала она. Надежда была шаткой, как мелкая льдина на крупной волне – но Забава за неё цеплялась как могла.
Стража у двери женского дома пропустила её не сразу. Самый старший из воинов объявил, стоя перед входом:
– Конунг аральд велел никого не выпускать, дротнинг. Он не хочет, чтобы ему мешали.
Мужик смотрел на неё спокойно, не шевелясь. А Кейлев за спиной угрюмо молчал, да и Гудню тоже.
ни знают, поняла вдруг Забава.
Все знают и понимают, чем сейчас занят Харальд. Потому и не пускают внутрь…
По груди потек, протягивая щупальца к животу, леденящий холод. Пару мгновений она решала, что сказать. Наконец бросила:
– Он велел не выпускать. А я хочу войти. Мне нужно сказать кое-что моему мужу. Прямо сейчас. И конунг Харальд будет недоволен, если ты меня не пустишь. Потому что oн должен услышать то, что я сажу!
Стражник скривился. Помедлил, глянул на тех, кто стоял у Забавы за спиной. Спросил:
– Ты принесла конунгу какие-то вести, дротнинг?
