Макс поднял глаза на ее лицо. Девице на вид было лет восемнадцать.
— Нет, спасибо, — ответил Макс, возвращаясь к работе. — Если не возражаешь, я хотел бы получить налом.
— О’кей, — сказала она. — Но ты даже не представляешь, что теряешь.
Когда девица ушла, Макс тяжело вздохнул и попытался изгнать из головы соблазнительный образ ее писки. Вскоре должен был появиться его любимый клиент, и Макс трепетал от предвкушения интересной беседы. Этот парень был знатоком, а орнамент, который создал на его коже Макс, был настоящим шедевром. Но на просьбу художника сфотографировать свою работу клиент ответил отказом. Спорить с ним Макс не стал. И по-видимому, был прав, учитывая рост и мускулатуру парня. В то же время размеры клиента открывали для художника большое поле деятельности. Чем больше поверхность кожи, тем лучше. Макс получил в свое распоряжение холст, превосходящий размерами все те, на которых ему когда-либо приходилось творить прежде.
На то, чтобы закончить работу, ушли месяцы. Боль, которую испытывал клиент, была, вероятно, непереносимой. Большие участки кожи припухли и воспалились. И тем не менее он регулярно раз в неделю появлялся у Макса и настаивал на том, чтобы Макс, закрыв студию, работал с ним несколько часов подряд. Этот клиент по-настоящему ценил искусство Макса. Для того чтобы успешно удовлетворить его запросы, требовались подлинные научные изыскания и тщательная подготовка. Во время работы Макс разговаривал с клиентом о благородстве своего искусства, рассказывал о том времени, когда был бледным, болезненным, но талантливым ребенком, и о том, что никто не обращал на него внимания. Макс поведал ему, как в двенадцать лет он, используя простую иглу и тушь, создал свою первую татуировку. На себе. Он рассказал о том, как впервые прочитал о «моко» — искусстве татуировки новозеландского племени маори. Маори могли находиться часами в состоянии, похожем на транс, пока племенной татуировщик, именуемый тохунг, постукивал по игле деревянным молоточком. Тохунг одновременно выступал и в роли племенного врачевателя. Макс видел в тохунгах вершину искусства татуировки. Эти кудесники были не только художниками, но и скульпторами. Они не ограничивались тем, что раскрашивали кожу; они меняли ее форму, делая свои творения трехмерными. На кожном покрове появлялись складки и выпуклости. Каждое «моко» было уникальным и предназначалось единственному носителю.
Точно в десять в студии прозвенел звонок. Макс прошел к двери, распахнул ее и увидел перед собой громадную темную фигуру. Фигура, нависая над Максом, вначале полностью заполнила дверной проем, а затем проскользнула в студию.
— Очень рад новой встрече, — сказал Макс. — Работа с вами была для меня большой честью… Чем могу вам помочь сейчас?
Хенк Германн охотно откликнулся на предложение Анны немного выпить после работы, но в его взгляде можно было уловить некоторую подозрительность.
— Не беспокойся, — сказала Анна, — я тебя не изнасилую. Но оставь машину у Президиума.
Хенк смутился еще больше, когда Анна взяла такси и попросила шофера доставить их в Киц, к пабу «Белая мышь». Заведение обычно кишело посетителями, но был вечер рабочего дня, и они без труда нашли свободный столик. Анна заказала себе бурбон с «Джинджер эль» и, подняв глаза на Хенка, спросила:
— Пиво?
— Нет, я, пожалуй… — поднял обе руки Германн.
— Водка-мартини и пиво, — решительно произнесла Анна.
Германн не выдержал и рассмеялся. Сидящая напротив него изящная миловидная девушка могла быть кем угодно, но только не полицейским. У нее были большие черные глаза, глубину которых подчеркивали чересчур темные тени, а полные в форме сердца губы пылали ярко-красной помадой. Короткие черные волосы лоснились от геля и стояли чуть ли не пиками. Вся внешность Анны — бросающееся в глаза лицо в сочетании с шикарным ансамблем панков (футболкой, джинсами и громадной кожаной косухой) — казалась специально сконструированной для того, чтобы придать ей вид весьма крутой девицы. Если это действительно так задумано, то из затеи ничего не вышло. Все элементы в комбинации только подчеркивали ее женственность. Но до Хенка уже дошли слухи о ее «крутизне». Крутизне не внешней, а реальной.
Анна, ожидая прибытия напитков, старалась поддерживать хоть какую-то беседу, спрашивая Хенка Германна о том, что он думает о Комиссии по расследованию убийств, чем его прежняя работа отличается от сегодняшней, и задавая другие столь же необязательные вопросы.
— Тебе этого не следовало делать, — сказал Хенк, после того как официант принес заказ.
— Что ты имеешь в виду? — вскинув брови и придав своему лицу невинное выражение, спросила Анна.
— Я знаю, что ты меня отторгаешь… нет, это, пожалуй слишком сильно сказано… Я знаю, что ты не полностью одобряешь решение герра Фабеля пригласить меня в свою команду.
