Но приходилось рисковать.
— Договора нет, — уверенно соврала я. — Федор мне ничего не платил, и никаких документов мы не подписывали. Это была его личная просьба, и документально мы ее не оформляли. Я… я просто пожалела его брата и поехала в Псков за собственные деньги.
Сейчас она шлепнет на стол бумажку (где моя роспись плюс печать агентства «Павел») — и тогда все. Срок не дадут, но влепят огромный штраф ни в чем не повинному Синичкину. А потом Паша отправится в тюрьму. За то, что меня пришибет.
Однако дама лишь усмехнулась:
— Сказки Шехерезады. Частные детективы стали творить добрые дела. Да еще и бесплатно.
И я вдруг остро осознала, что в их системе я — песчинка, ничтожество.
У полицейской дамы — мой паспорт, власть, неограниченные возможности.
Прочь, прочь, уверенность в себе, что охватила меня в самолете! Ничего не скрывать. Сотрудничать. Прогибаться. Прижать руки к груди. Жалобно молвить:
— Ну что вы ругаетесь! У меня тоже есть гражданская позиция. Я сама собиралась к вам идти. Первым делом, как прилечу. Ольга Польская… погибшая… успела сообщить мне важную информацию. Она может иметь значение для следствия. Я вам все расскажу.
Хорошо бы, конечно, поторговаться, но по лицу хозяйки кабинета я поняла: придется отдавать даром.
— Давай. Все по порядку, — сухо приказала дама.
И я запела соловьем.
Поведала в малейших деталях. Как на духу. Только про неформальное свое общение с Нурланом утаила — это к делу не относилось.
Когда дело дошло до Филиппа Долматова — гордость моих изысканий, — ожидала похвалы. Ну, хотя бы пусть кивнет одобрительно. Однако лицо моей мучительницы оставалось суровым. Она лишь спросила:
— Ольга абсолютно уверена, что ей угрожал именно он?
— Не совсем так, — мягко поправила я. — Ольга была уверена, что мужчина в театре и человек в оцеплении, во втором ряду любопытных, — это одно лицо. Но фамилии его и кто он вообще, она не знала.
— Откуда тогда ты знаешь?
— Я… у меня есть программа распознавания лиц. Профессиональная.
— Где взяла?
— Купила на собственные средства. У официального дилера. Дома и чек валяется.
Ждала наездов из серии «Зачем простому секретарю такая покупка?»
Но женщина по ту сторону стола вдруг улыбнулась. А дальше случилось и вовсе невероятное. Она привстала и протянула мне руку:
— Забыла представиться. Меня зовут Галина Георгиевна.
Я метнула взгляд на часы. Сорок минут моей покорности и полной искренности принесли неплохие плоды.
Но чудеса продолжались. Галина Георгиевна вышла из-за разделявшего нас стола-барьера. Кивнула мне:
— Пойдем.
В углу мрачного, строго казенного кабинета имелась дверца. За ней обнаружилась крошечная комнатушка — там помещались диван, журнальный столик и блюдце с сушками.
— Садись, — махнула она мне.
С удовольствием устроилась на диване сама. Вытянула ноги. Наклонилась, поправила правую туфлю.
— Снимите, — посоветовала я.
— Что? — усмехнулся слегка потерявший свое величие важный чин.
— Если у вас болит косточка большого пальца, надо обязательно каждый час снимать обувь. Хотя бы на несколько минут.
— Спасибо, доктор Ватсон, — хмыкнула Галина Георгиевна.
Туфлю не сняла. Сушек тоже не предложила. И складка на переносье разгладилась не до конца.
Но тон смягчился.
— Римма. Я тоже буду с тобой откровенна. Расстрел инвалидов попал к нам, в отдел резонансных преступлений. Идет активная работа по Симачеву — парню, который стрелял. По телевидению прошла информация, что у него СДВГ, но на самом деле у парня биполярное расстройство. Эти заболевания похожи, но второе — гораздо серьезнее. Парень состоял на учете в психоневрологическом диспансере. Однако считалось: в изоляции от общества он не нуждается. Леня учился в обычной школе. Если возникали сложности в общении, ему помогали лечащий врач и психолог. Как следует из показаний одноклассников, последние несколько месяцев Симачев постоянно говорил о превосходстве белой расы в целом и собственной исключительности в частности. Он в открытую восхищался Гитлером, одобрял теорию «истинных арийцев», вступал в конфликты с представителями национальных меньшинств. Уже есть предварительное заключение посмертной психиатрической экспертизы. Крайне вероятно, что таким образом себя проявляла фаза весеннего обострения, и врач ее проглядел. А безалаберность отца, который не скрывал от сына, где лежат ключи от сейфа с оружием, стала последней каплей.
Я быстро поняла, к чему сей спич.
И, послушной девочкой, кивнула:
— Симачев ограниченно дееспособен. А в какой-то момент у него окончательно съехала крыша, и он пошел стрелять. По тем, кто явно нарушал чистоту расы. Парень был один, и за ним никто не стоял. Я поняла. Никому про Долматова слова ни скажу. Даже Паше.
Галина Георгиевна усмехнулась:
— Я не исключаю, что Долматов замешан. Но кричать об этом на всех углах преждевременно.
— А где он был в день расстрела? — быстро спросила я.
— Ты же видела — среди зевак.
— А потом?
