Но и позорно ретироваться стыдно, поэтому я начала отчаянно напрягать извилины.
Позвонить на ресепшен и попросить Ксюшу выйти? Телефоны могут прослушивать. Да и нельзя ей, наверное, уходить посреди рабочего дня.
Может, просто вечером еще раз съездить к братьям Дорофеевым домой?
Но, сама не знаю почему, не хотелось мне посвящать в довольно щепетильную тему кастрации Федора.
Я взялась обдумывать совсем глупую идею: позвонить в Индию Паше и спросить совета у него.
Но внезапно повезло. Или Ксюша — неведомым образом, через эфир, — считала мое горячее желание с ней пообщаться.
Я вдруг увидела: рыженькая минует проходную и торопливо шагает в сторону ближайшего магазина.
Паша в подобных случаях всегда возносил хвалу Иоанну-воину — покровителю сыщиков. Я тоже неуверенно пробормотала: «Спасибо, э… Иван, огромное!» — и бросилась вслед за Ксюшей в супермаркет.
Подлетела к ней сзади — в момент, когда девушка набирала в пакет бюджетные конфетки «Очумелый шмелик».
— Ксюша, привет!
Бедняга шарахнулась. Но сразу узнала. Пробормотала:
— Ф-фу, Римма, напугала.
Бросила своих «шмеликов» и сразу начала упрекать:
— Это ты Ярику про Ольгу наплела?
— Ну… — растерялась я.
А Ксюша скорбно покачала головой:
— Нехорошо. Он обычно молчит, как сыч, но вчера уже всем доложил: Оля скоро за ним приедет.
Я развела руками:
— Другого выхода не было. Он иначе не хотел в Центр ходить.
Рыженькая укоризненно произнесла:
— Я понимаю, но все равно с аутистами так нельзя. Они же особенные люди. Обычный человек подождет любимую — да забудет. А Ярик теперь всю жизнь ее будет караулить. Или еще хуже: сбежит и искать пойдет. От него теперь чего хочешь ждать можно. Очень изменился, все преподы сразу заметили. Такой самостоятельный стал. Говорит лучше. Лейла вообще сказала: надо попробовать, чтобы он школьную программу освоил.
— Я тебе говорю: любовь лечит всех. Независимо от диагноза! — важно произнесла я. А дальше приняла просительный вид: — Ксюша, можешь мне доброе дело сделать?
Рыженькая нахмурилась:
— Опять с кем-то из наших свести? Даже не думай. Про тебя особое предупреждение: внутрь не пускать, если появишься — сообщать сразу.
— Это кто сказал?
— Антонина Валерьевна, начальница.
— А почему?
Ксюша смутилась:
— Она сказала, тут дело резонансное. А ты всего лишь частный детектив. Да еще без лицензии.
— Я в расследование вообще не лезу, — уверенно соврала я. — Мне нужно с Яриком пообщаться. Только так, чтобы Федор не знал.
— А зачем? — Рыженькая, несомненно, умирала от любопытства.
— Ну, ты опять сейчас начнешь: аутист,
— Тогда помогать тебе не буду, — пожала плечами она.
Отлично. Шанс у меня есть.
— Понимаешь, — задумчиво произнесла я, — Федор на него, по-моему, слишком давит. Приказами сыплет, что твой прапорщик. А я хочу научить Ярика, чтобы не поддавался. Себя в обиду не давал.
Ксюша фыркнула:
— Ты с ума сошла! Как можно учить против Федьки переть? Он и прибить может.
— Глупости. Младший брат для него святое. А я изучала психологию и знаю методику, как противостоять агрессии. Могу любого научить. Даже больного аутизмом.
Пурга редкостная, Ксюша даже хмыкнула:
— Мутная ты, Римма. Ни на детектива не похожа, ни на психолога.
— Главное, что я Ярику помочь хочу.
Она заметила грустно:
— У тебя ничего не получится.
— Нельзя сдаваться, пока не попробуешь.
— Ладно, — важно кивнула Ксюша. — Давай тогда я тоже психологом буду. Посмотри мне в глаза и скажи: ты его не обидишь?
Я твердо выдержала ее взгляд:
— Никогда.
— Хорошо. Сейчас приведу.
— А у тебя неприятностей не будет?
— Ерунда. Навру что-нибудь, — отмахнулась.
Ярик бросился ко мне с просветленным лицом:
— Римма? Про Олю?!
По счастью, у меня имелось, чем его порадовать.
Я достала телефон, открыла галерею.
Фотография балерины — на берегу реки Великой, волосы развеваются, щеки горят — вогнала беднягу в состояние полного ступора. Вцепился в аппарат, ссутулился, склонился низко-низко к экрану. И смотрит, глаз не отрывает.
Я терпела. Ждала. Хотела дать ему вволю налюбоваться. Но на исходе десятой минуты не выдержала:
— Ярик!
Он взглянул, будто не узнает, и вцепился в мой телефон еще крепче.
— Я напечатаю тебе эту фотографию. И вставлю в рамку. И постараюсь, чтобы Оля тебе ее подписала, — бормотала я, ощущая себя последней и абсолютной сволочью.
— Слово? — серьезно спросил парень.
И впервые взглянул не под ноги, не в сторону, не сквозь меня — но прямо в глаза. Боже, какой он красавец!
— Слово, — отозвалась я. И твердо добавила: — Но ты должен помочь Ольге поскорее вернуться к тебе.
— Как?
«А он действительно изменился. Смотрит в лицо. Нормально общается. Почти нормально».
Я поспешно — пока Ярик в просветлении — выдала заготовку:
— Оля уехала, потому что боялась. Мне никто не говорит, что ее напугало. Может быть, ты поможешь?
Он снова потупился. Пробормотал:
— Я не знаю.
— Хорошо. Вы у себя в Центре кушаете?
Ярик ни капли не удивился, что тема внезапно сменилась. Начал подробно объяснять:
— У нас есть завтрак-второй завтрак-обед-полдник-ужин. Каша и борщ невкусные. Булки мягкие. Мясо кислое. Картошка говорящая.
— Это как?
