И объяснила Федору:
— У меня у самой братик такой. Темочка. С детства на мне. Родителей нету.
— Получается, мы из одного инкубатора, — улыбнулся он. И, сам не понимая, что говорит, выпалил: — Пойдем в кино сегодня?
Хотя какое им кино, если у обоих инвалиды на руках?
Но юная богиня не думала ни секунды:
— Зачем идти куда-то? Давай тут посмотрим. Все равно никого нет сегодня. Приходи, когда сможешь, и диск приноси интересный. А детей я займу. Они нам мешать не будут.
С тех пор и понеслось.
Они не строили планов — просто очень любили друг друга.
Федор, правда, иногда задумывался: что дальше? Но перспективы не видел. У него хотя бы квартира имелась. А Лейла с братом детдомовские, комнату снимают (социальное жилье где-то в дальнем Подмосковье непрактичная тростиночка за гроши продала, деньги потратила).
Да и взгляды на семью у них оказались разные. Лейла готовилась жизнь положить, чтобы
Он на брательника (как мать сделала) тоже бы никогда не забил. Но до самой смерти существовать вместе на одной территории не собирался. И без того сколько лет жизни не видит, с ним возится. Мечтал заработать много-много денег, пристроить младшего в хороший дом инвалидов и ездить навещать по воскресеньям.
Ну, и всякие другие разногласия присутствовали. Лейла вечно с учебниками, недосыпает, громадье планов: поступить на заочное в институт, разработать и сертифицировать собственный курс, освоить английский язык. Над Фединой надеждой купить счастливый лотерейный билет и одним махом разбогатеть откровенно посмеивалась. Он обижался. Но стоило ей даже не поцеловать — просто приблизиться, забывал обо всем. Видел одни лишь глазищи с крапинками да алые губы. Крышу срывало мгновенно: сжать в объятиях, поглотить ее всю.
А потом появился Ричард.
Федор (не лучший в мире аналитик) долго считал: их с Лейлой встречи срываются по объективным причинам. Только через месяц задумался, что у Лейлы и раньше бывали экзамены, работа, простуда, недосыпы и головная боль. Но девушка никогда не отказывалась с ним увидеться. И трубку телефона снимала всегда. А теперь, осторожно, ласково, аккуратно, стала вытеснять его из своей жизни.
Экивоков он не признавал — подкараулил однажды после работы, прижал к стене, велел говорить всю правду.
Запираться Лейла не стала. Призналась честно: новый преподаватель Ричард молод, умен и красив. Плюс не женат, и контракт у него только на год. «А еще в Америке взять под опеку аутиста не позорно, а, наоборот, круто. Прости меня, Федечка. Я ведь тебе всегда говорила, что мечтаю уехать отсюда. Не хочу жить в стране, где на братика постоянно пальцем показывают и смеются».
Уговаривать, унижаться не стал. Даже фингал под глаз на прощанье не поставил.
Но как жить дальше — не знал.
Все вдруг начало раздражать. Работа. Мать. Ярик. Грязь на улицах. Давка в автобусах.
И самое горькое — не с кем даже поговорить. На работе Федор приятелей не завел. Давние друзья-спортсмены еще раньше расползлись кто куда. Мать с братом в собеседники тем более не годились.
Да и о чем говорить? Жаловаться, что девчонка бросила? Позорно и мелко.
Так и копились внутри невыплеснутые обида и злоба. Федя ходил мрачный. Часто задумывался о грустном, глядел в одну точку. Когда работал с учениками, указания выплевывал сквозь зубы. На него даже администратору жаловались, что невежливый.
А один новенький — слишком взрослый и гламурный в сравнении с остальными спортсменами-подростками — как-то дождался, пока Федор переоденется после тренировки. Подошел и спросил:
— Тебе плохо, братан?
— Твое какое дело? — рявкнул инструктор.
— Не ешь, Серый Волк, я тебе пригожусь, — улыбнулся тот. — У меня половина Москвы в друзьях. Кто тебе нужен? Врач? Психоаналитик? Наемный убийца? Или просто поговорить?
Смотрел с таким искренним сочувствием, что Федю, для самого неожиданно, понесло. Дал отвести себя в ресторан и выложил доброхоту по имени Филипп все, как на духу.
Тот утешать Дорофеева-старшего не стал. Наоборот, рассмеялся:
— Девчонка бросила? Тоже мне, проблема. Ты красавчик, спортсмен. Только свистни — десяток других прибежит!
— Ты не понимаешь, — вздохнул Федор. — Лейла была особенная. Удивительная. Не знаю, как жить теперь.
Фил взглянул внимательно:
— Знаешь, Федор. Я, конечно, не психиатр, но в корень смотреть умею. И мой тебе приговор: эта, как ее, Лейла просто катализатором стала. А по большому счету дело не в ней. Ты просто устал. Задолбался. Как хомяк — вечно бежишь по кругу. Работа да брат больной на шее. У тебя что-нибудь еще в жизни есть?
— Лейла еще была.
