Так же, как другие, которые должны были понести ответственность за насилие, бежали от его расследований. Он должен заново смоделировать правду, носить в себе ужас так, чтобы не показывать его. Он никогда не сможет рассказать своим сослуживцам, что случилось. Что случилось на самом деле.
Он оставил комнату темной.
И открыл второе окно. Пусть холод плещется свободно.
Элиса подняла ленту, трепетавшую на ветерке, и, поеживаясь, зашагала к восточному входу в полицейское управление. Когда кто-то из толпы крикнул ей – «
Бритт-Мари присела на низкую каменную ограду. Она казалась сломленной.
Элиса чувствовала ее отчаяние, тревогу за сына.
Чертов Бронкс.
Бронксу она и должна позвонить сейчас по мобильному, который она вытащила из кармана куртки. Получить ответ на вопрос, заданный встревоженной матерью. Но подобные вопросы не выясняют по телефону, звонки отслеживаются. Придется действовать в обход. Элиса набрала совершенно другой номер.
– Дежурный.
Хотя знала, что у дежурного офицера сейчас дел невпроворот из-за катастрофы в хранилище вещдоков.
– Здравствуйте, это Элиса Куэста. Нужна помощь, я срочно разыскиваю человека по имени Винсент Дувняк, по буквам – Д-У-В-Н-Я-К. Он есть в базах данных, фотографию и особые приметы разошлите всем патрульным машинам.
– Насколько срочно? Какая приоритетность?
– Высшая.
Она еще шла к лестнице, ведущей в коридор отдела расследований, когда дежурный перезвонил ей.
– Элиса, мы получили ответ сразу.
– Да?
– Одна из наших машин час назад приняла тревожный сигнал. К югу от города.
– И?
– Человек, о котором вы спрашивали, Винсент Дувняк, обнаружен мертвым.
Отдел расследований тонул в темноте. После шести вечера он всегда выглядел именно так: следователи уже отзвонились криминалистам и экспертам по отпечаткам пальцев, обработали материал последних допросов, разложили по папкам свидетельские показания. Однако в этот вечер всех, как и ее саму, откомандировали либо вниз, в подвальный этаж и подземные коридоры, ведущие в хранилище, на место преступления, либо к станции метро, где в самом начале туннеля, на рельсах, обнаружили последний и самый важный след – полицейскую форму.
Через полкоридора темнота стала холодной, будто ветер задувал прямо в здание. Одна из дверей постукивала от сквозняка. Дверь, ведущая в кабинет Бронкса.
Бронкса, который исчез из полицейского управления во второй половине дня и до которого с тех пор никто не мог дозвониться.
Бронкса, который, теперь она это знала, действовал сам по себе.
Бронкса, тайком вышедшего на связь с человеком, которому она задавала вопросы не далее как вчера и про которого только что сообщили, что он мертв.
Элиса быстро прошагала мимо кофемашины (больше никаких серебряных чаев) прямиком к кабинету Бронкса, распахнула беспокойную дверь, даже не постучав. Бронкс сидел за письменным столом – свет не горит, оба окна настежь.
– Я хочу, чтобы мы с тобой пошли сейчас в мой кабинет. Я тебе кое-что покажу.
– Элиса, не сейчас.
– Именно сейчас.
Трудно было разглядеть его мимику, лицо тонуло в темноте кабинета, но отчетливый вздох она расслышала.
– У меня сил нет говорить о расследованиях. Не то настроение. Пожалуйста, оставь меня в покое.
Не то чтобы она была уверена, но вполне могло оказаться, что, произнося это, он улыбается. Причем той самой конфузящей и оскорбительной («я-стоял-и-смотрел-как-ты-спала») улыбкой, с которой он приглашал ее расследовать дело вместе.
Она зажгла свет.
– Элиса, черт возьми, просто сгинь из моего…
– Нет.
Резкий люминесцентный свет залил обоих.
– Это ты, Джон, пойдешь со мной. Ко мне в кабинет. Нам надо поговорить. И начнем мы с человека, находящегося в самом центре нашего
Элиса оказалась права. Теперь она отчетливо видела эту его дурацкую улыбочку.
– Сэм Ларсен. Твой брат.
Вид на Биркастан. Черные крыши – как пересеченная местность, но из жести. Небо над ними было куда чище, когда электрический свет не отражался от снега, соскользнувшего днем из туч. А может, это из-за вина клетки мозга работают легче, свободнее… вот и звезды из-за вина кажутся более искристыми и не такими далекими. Иван оперся о балконные перила и поднял руку с тлеющей сигаретой – он почти касался их, нет никаких световых лет, звезды теперь на расстоянии вытянутой руки. Еще пара затяжек – и он выбросил окурок в пустую банку из-под шпаклевки; окурок упал среди других окурков, их тут штук четыреста, по пачке в день четыре недели. И даже больше, если считать и Винсента. Ивану не нравилось, что младший курит, но чувство общности, когда они оба, отец и сын, стояли здесь рядом, удерживало его от морализаторства.
