Брат за брата полностью

Но я должен дать ему шанс сделать выбор. Это моя ответственность. И если эта моя очередная попытка остановить брата закончилась неудачей – здесь, в этом сожженном дотла тупике, то я должен попытаться найти другой путь. Через человека, которому никогда больше не позволю себя унизить.

Рыбный нож в руке. Сжать его.

Швырнуть.

В огонь.

Симпатичный район частных домов. Зажат между центром Таллькругена и шумным шоссе на Нюнесхамн. Предместье Стокгольма, воплощение шведских пятидесятых, мечта тогдашнего шведского среднего класса. Машины на каждой подъездной дорожке, ухоженные садики, теплый свет в окнах. Ему самому хотелось бы жить в такой реальности, в среде, в которую было бы так славно погрузиться, омыться ею. Но здесь для него места не было. Он и забыл, каково это – жить, когда все расписано наперед и уложено в готовые стопки.

Бронкс позвонил в дверь с овальной золотистой табличкой, на которой значилось «аксельссон». Однообразный сигнал повторился трижды – три долгих звонка.

Бронкс прислушался. Ничего. Он заглянул в окно кухни: два серебряных подсвечника возле цветочного горшка, фарфоровая кошечка. По-прежнему – ничего.

Куча пепла на заднем дворе дома их детства. Это всё.

Сэм уехал.

Навсегда.

И никаких вестей.

Бронкс пытался сдержаться, но дрожь, терзавшая все его тело, была такой незнакомой, а одиночество, которого он никогда прежде не испытывал, – таким холодным…

Сэм применил тактику выжженной земли. Уничтожить все и оставить врагу только то, что его обессилит. Деморализует. Отравить воду в колодцах, отравить все, что питает.

Оставить рыбный нож на кровати.

Сэм был его братом. И Сэм носил в себе эту дьявольскую ненависть к нему. Бронкс не понимал этого, никогда не понимал – почему он назначил врагом собственного младшего брата.

Снова эта ледяная дрожь, словно пробивающая грудь навылет.

Но попыток Сэма оттолкнуть его – недостаточно, как и этой его дьявольской ненависти.

Бронкс знал, что они должны встретиться еще раз, что он должен использовать шанс и дать Сэму возможность сделать выбор. И ему не остается ничего другого, кроме как снова позвонить в эту дверь.

Теперь он уловил за нею шаги, хоть и слабые.

Боковое оконце у двери потемнело, когда кто-то заслонил его и повернул замок.

Женщина, светло-рыжие локоны, настороженные глаза.

– Здравствуйте. Прошу прощения, что вторгаюсь так поздно. Меня зовут Джон Бронкс, я…

– Я знаю, кто вы и что вы. Я вас помню, по суду.

Не обвинение, не оскорбление. Констатация. Именно так звучал ее голос.

– Уже поздно. Что вы хотели?

Он хотел ответить я тоже вас помню – помню, как вы каждый день сидели в зале, в первом ряду, спокойно слушали пункты обвинений, которые, один за другим, выдвигались против ваших сыновей. И добавить: я и раньше такое видел, и не один раз – как родственники преступников выбирают места спереди, чтобы не натыкаться на взгляды праздных зевак, точно спину под них подставлять легче.

– Я ищу вашего сына, Лео. Это адрес, по которому он зарегистрирован.

– Его нет дома.

– В таком случае я хотел бы попросить вас о помощи. Позвоните ему, пожалуйста. У вас ведь есть его номер? Передайте, что я хочу поговорить с ним.

Женщина, державшаяся за ручку двери, внимательно рассматривала его тем же констатирующим взглядом, говорившим: мне не нравится твое присутствие, но ты не выбьешь меня из колеи, потому что если ты, как и я, видел и пережил все, то знаешь: никто и ничто не сможет больше поколебать меня. Или это всего лишь маска? Не потому ли она сидела впереди? Потому, что уехала от мужа, который едва не убил ее – и снова оказалась в положении жертвы, которую избивают, осталась наедине с убийственным осознанием того, что трое ее сыновей – особо опасные преступники и им предстоит провести несколько лет в разных тюрьмах? На того, кто держит свои эмоции при себе, не делится ими с другими, не подействуют осуждающие взгляды. Такого не ранить, он не упадет.

– Ваши люди были здесь вчера днем, назавтра после его выхода из тюрьмы, забрали его для допроса, заодно перевернули мой дом вверх дном. А теперь что? Его в чем-то подозревают?

Сейчас она снова вела себя так же. Не кричала, не захлопнула дверь, даже не потребовала предъявить полицейское удостоверение или другие документы – просто рассматривала его, говорила ровным голосом, пытаясь выяснить, что происходит.

Отказывалась падать.

– Если бы я намеревался арестовать вашего сына, я не явился бы сюда один – ваш дом окружили бы вооруженные полицейские, чтобы обезвредить человека, которого мы классифицируем как «очень опасен». Поэтому вы, конечно, понимаете, что официальное расследование пока не начато. Сейчас я не полицейский. Я позвонил в вашу дверь как частное лицо.

Ранний апрель, поздний вечер – довольно холодно для легко одетого человека, стоящего в дверях. Но она обхватила себя руками не потому, что замерзла, в этом Бронкс был уверен.

– Как частное лицо? Тогда я тем более не понимаю, зачем вам надо, чтобы я связалась с ним. Вряд ли вы вдруг стали близкими друзьями.

Он смотрел на нее. Он понимал ее.

Хорошего ответа у него нет.