– Позвони! Позвони ему! Помоги мне встретиться с ним!
– Бронкс, ты сам-то себя слышишь? Какого хрена
Бронкс уже понял, что утратил контроль. Безысходность и презрение к себе, ставшие отчаянием, действуют именно так. Он почти готов был прокричать:
Но он этого не сделал. Он не сказал, не прокричал, почему ему так важно поговорить с Сэмом, почему разговор с Сэмом стоит каждого метра этого унижения.
– Тогда ты ни фига не знаешь Сэма.
Бронкс чуть не споткнулся о бровку тротуара.
Горло.
Горло саднило.
Все-таки то, последнее, надо было прокричать.
– Ты не знаешь его так, как я, Бронкс. Иначе знал бы, что он лучше словит пулю, чем снова сядет в тюрьму.
Хёгалидсгатан перешла в Лонгхольмсгатан. И когда Лео свернул налево, к Хорнсплан, вместе с ним свернул и Бронкс, продолжая шагать рядом с типом, которого он, может быть, ненавидел больше всех на свете и который, вероятно, так же бешено ненавидел его.
– Ладно. Разговор окончен.
Здесь люди, здесь уши и любопытные взгляды, и Бронксу надо бы понизить голос, но – не получилось.
– Что ж, ладно… но если тебе наплевать на то, как все обернется для моего брата, – значит, тебе наплевать и на то, что будет с твоими братьями?
Вот оно.
Теперь остановились оба.
– Что за херню ты несешь?
Уличный фонарь – который, в отличие от прочих, горел – освещал асфальт перед двумя мужчинами, которые замерли на границе света и тьмы. Может, потому, что сейчас Лео, хотя и угрожал, все же не приводил угрозу в исполнение – в отличие от следующего раза, когда он станет не только угрожать, но и будет вынужден исполнить свою угрозу. Может, потому, что Бронкс очень скоро зайдет слишком далеко, нарушит границу полицейских полномочий.
– Что я несу, Лео? Если ты шагнешь на свет, чтобы я тебя видел, то услышишь, что я несу.
Бронкс сам сделал решительный шаг вперед, в свет фонаря, и взмахом руки указал на асфальт.
– Шаг вперед!
– А я-то думал, ты уже растерял все свое достоинство… иди-ка ты домой, Бронкс, тебе пора баиньки.
– Выйди на свет!
– Ну-ну. Хороший полицейский. Ступай домой, побереги силы. Потому что я загляну к тебе снова. Когда ты меньше всего будешь этого ожидать. Когда я отниму у тебя то, чем ты больше всего гордишься.
Бронксу показалось, что Лео Дувняк смеялся, огибая кружок лившегося на асфальт света. Торопливые шаги; он тонул в темноте.
– Это твой выбор, Лео! Твой выбор!
Бронкс, не обращая внимания на людей, двигавшихся вокруг него, кричал ему вслед:
– И будь уверен: если ты втянешь в это дело моего брата, я втяну твоего!
Ночь за окном.
Элиса бродила от книжного стеллажа к окну, от окна к стеллажу.
Она выработала много правил, которые позволяли ей быть хорошим полицейским. В частной жизни, напротив, правило было только одно: никогда, никогда не возвращаться к разрыву, к конфликту. Женщины и мужчины, которые, касаясь один другого ментально и физически, злоупотребляют близостью и ранят друг друга снова и снова, причем раны эти все глубже.
Вероятно, это правило больше про людей, чем про больные отношения. Но для работы оно тоже отлично подходит.
Правило, о котором ее коллега Джон Бронкс даже не догадывался.
Вот почему сейчас, когда церковные часы где-то в темноте уже пробили три, она все еще бродила по рабочему кабинету, как какой-нибудь типичный полицейский, в которого она поклялась никогда не превращаться, как человек, который торчит на работе, вместо того чтобы общаться с близкими, и опасается даже во сне выпустить из рук нити расследования. Однако на этот раз дело обстояло по-особому. Речь шла не о том, чтобы посадить какого-то обычного засранца-уголовника; на этот раз дело касалось коллеги.
Элиса ходила от стеллажа к окну, огибая стол с тремя бумажными стопками, тремя столпами, на которых покоилось расследование; с каждым новым кругом тревога и раздражение росли, они донимали ее, дразнили.
В допросной.
ЛД: Бронкс, мы с твоей куколкой только что выясняли, насколько хорошо можно узнать соседа по коридору.
Она остановилась возле стопки, крайней слева – той, что называлась
