– Не знаю, как насчет фарту, но догляду требует! Иногда перебирает в отлучке. И норов жуткий. Сойдется на постоялом дворе с таким же ухарем-приказчиком – и дня три в загуле. Устоять в бражничанье не может. А так хваткий племяш. Скоро и Сидельникова за пояс заткнет.
Киприян Михайлович прищурил правый глаз и выжидающе глянул на брата.
– Конечно, до Алексея Митрофановича ему далеко. Мужик, при ухарстве и вьюновой скользкости, накопил в голове много торговой мудрости. У него в запасе всегда есть задумка, как выпутаться из внезапно возникшей сложности. С ним в наших делах нет сбоев ни зимой, ни летом. А по прошлогодним сетям, так то его бережливость. Хотел, чтобы каждая артель все выжала из невода до последней ячейки. Когда ж невод начнет расползаться, выдаст новые.
Петр сидел за столом напротив брата и не желал соглашаться с ним. Опустил глаза, будто впервые в жизни видел орнамент вышитой скатерти. Киприян Михайлович не первый год чувствовал молчаливую отчужденность брата, недомолвки, скрытность и выжидательность. Между ними вырастала невидимая стена, которую они растили сами. Они уж забыли, когда вот так, вдвоем, встречались за столом и по-мужски говорили о житье-бытье. Киприян Михайлович, как старший, многое прощал брату, не хотел срамить его перед Екатериной и Авдотьей, потому что по-прежнему любил его. Ему казалось, что Петр молод и еще не впитал в себя сложностей не всегда понятной ему жизни. Все решали на ходу, скороговоркой, без радости. А тут Киприян Михайлович узнал о хмельном словоблудии Петра с Марией Николаевной. То, что случалось ранее между младшим братом и Екатериной, замыкалось внутри их огромного дома. А тут Петр выплеснул о своих чувствах гувернантке, человеку, близкому по духу Екатерине. Выплеснул с надеждой, что Мария Николаевна вложит в душу жены старшего брата его неуемную и тайную любовь к ней. Но Екатерина не вспыхнула радостью, услышав давно ей известное. Стало боязно, что Петр рассекретил их отношения. А это бросит тень на ее семейное счастье, на ее любовь к Киприяну. Екатерине казалось, гувернантка недоверчиво воспринимает все, чему радовалась она, а ее глаза светились ехидством и даже злорадством. «Вдруг она воспримет отношение Петра ко мне как обман Киприяна, как блуд, как простую похоть», – переживала Екатерина.
– Как теперь смотреть в глаза доверчивой Авдотье? Надо ли ей знать правду? – терзала она себя вопросом и днем и ночью, но ни словом не обмолвилась никому, даже Киприяну. Увидев Петра, почувствовала прилив жалости к влюбленному в нее мужчине. Шли дни, месяцы, и что-то ответное всколыхнулось в душе. Оно еще не перешло, как у Петра, в любовь, но уже стало неравнодушием. Она сдерживалась. Ни вкрадчивым взглядом, ни ласковым словом, ни мягким прикосновением ладони не позволяла Петру ощутить это неравнодушие. Киприяну все же сказала о балясничанье Петра. Сказала без осуждения и даже с оттенком сочувствия. Хотя опасалась, что войдут в семейную жизнь недоверие, подозрение и, возможно, ревность. Авдотья пусть будет в неведении! Пусть воспринимает Петра таким, каким его знает! Екатерина понимала, что это осложнило бы отношения со свояченицей. Жить под одной крышей, научиться изворачиваться перед мужем и Авдотьей, флиртовать с Петром и быть чистой она просто не сможет. Она не из таких. Ее совесть не ущерблена блудом. Она чиста перед Киприяном.
Киприян Михайлович был зол – ни на Екатерину, ни на Петра, а на сложности, возникшие под крышей родного дома с близкими ему людьми. Жена стала возмутителем спокойствия добропорядочной купеческой жизни. Он хоть старше Екатерины на пятнадцать лет, но не смотрит на нее с высоты своего опыта и не сюсюкается, как с дитем малым. Живут, не замечают разницы в годах. Правда, редко на людях появляются вместе. Киприян выглядит старше, когда они рядом. Худые глаза подмечают, языки злые шепчутся. Но они друг для друга – ровня. За семь лет она пообвыкла в его доме, стала домовитой хозяйкой, но никак не купчихой. Изредка интересовалась торгом, но особого интереса не выказывала. Она была матерью сына и себя до донышка отдавала домашним заботам. А Кипа? Кипа оставался любимым и единственным. Она и озорует с ним по-своему, редко и ненадоедливо. Знает, у мужа забот невпроворот и зимой и летом. Он почти не отдыхает от дел торговых. А теперь с медью и углем завязался! Да не на день и не на год, на всю жизнь! Но чем больше хлопочет Киприян, тем больше дел прибавляется! И не в Екатерине суть, считает Киприян Михайлович, а в Петре. Видит, что он отдаляется и делами, и мыслями, и греховными деяниями. Боится, что Киприян многое не только не одобрит, но и осудит. Что задумал Петр – неизвестно! Куда ни посылает старший брат «младшенького» по торговым делам, везде справляется, не допускает никакого урона. Но прежнего рвения не проявляет.
Киприян Михайлович сам его окликнул:
– А что ж ты, братец, насчет залежей затих?
– Предусмотренное тобой и Инютиным я выполняю!
