Сурьманча и рыбак, и охотник, и пастух олений. Мало спит, мало отдыхает – работой пробавляется. Отдыхом считает смену рыбалки на охоту или охоты – на рыбалку. Хорошо места знает, где и рыба, и песец водится. И братьев, и сестер, и детей, и внуков своего рода старик научил охотничьему ремеслу, открыл много тайн о повадках зверей и птиц. Научил сети и силки ставить, пасти настораживать. А жена Чимга искусных мастериц из женщин и девушек сделала. Шьют красивые парки, бокари и расшивают их бисером. И удача не обходит род стороной. Он даже два ведра вина у купца выменял. Но выпьет, когда будут встречать в тундре первое после темной полярной ночи солнце. Выпьет с родней по чарке, походят кругом, зажгут костер, постучат в бубен и поклонятся появившемуся на горизонте светилу.
Сноровистые у него младшие братья и племяши! Уже запрягли оленей, уложили тюки, жерди, провизию и товары. Отвели свой караван к протоке, чтобы не мешать дудинцам. Закурили и пришли проститься с купцом.
У купеческого обоза суета. Степан Буторин разложил вдоль него четыре огнища, чтобы светлее было укладывать на нарты и увязывать кули с пушниной, рыбой, куропаткой, бивнем. На дрова не скупился. Теткин дал швырка с лихвой. В отблесках огнищ по красному снегу двигались огромные тени. Уставший Хвостов с каюрами запрягал оленей. Кто-то ругался, заводя оленей в упряжку, кто-то искал веревку, кто-то кули порожние. Приказчик Сотников успевал давать советы и следить за укладкой рухляди на нарты, чтобы не поломали или, не дай бог, не порезали веревками шкуры в пути.
Со стороны Караульной послышался недалекий лай собак, пропал и снова повторился.
– Кого-то нелегкая несет середь ночи, – недовольно заворчал Степан Буторин, – будто дня светового не хватило. Спали бы спокойно в избе в Караульной, а утречком на собак – и в дорогу.
– А может, человек торопится по иному делу! – возразил Иван Маругин.
– И такое мотет! – согласился Степан.
Через несколько минут у первого костра кто-то осадил упряжку.
От собак шел густой пар. Они жадно хапали снег. Человек встал с нарты, привычно сбросил на санку сокуй и подошел к плотникам:
– Здорово, мужики! В ночь уходите?
– Да! В двенадцать! А чего хотел? – полюбопытствовал Буторин.
– Мне Сотников нужон. Весточку я от Катерины Даниловны привез. Кличут меня Кокшаровым. У меня станок на левобережной протоке.
– А зачем так собак гнал?
– Боялся, разминемся. Темно, мог ненароком проскочить.
– Счас я позову, – вызвался Степан Варфоломеевич.
И ушел в сторону станка. В небе горели звезды. Над угором трепетало северное сияние.
– К утру мороз соберется, – решил Степан, запахивая полы ямщицкого тулупа.
У дома Прутовых топтались юраки во главе с Сурьманчой. Дверь избы открыта. В сенях, поперек двери, лежала собака. Степан переступил и постучал во вторую дверь.
– Заходи! – услышал женский голос.
Степан, согнувшись, вошел в переднюю. Гость прощался с хозяевами. Сотников уже одет и глядел на часы. Кукушка прокуковала десять.
– Пора! Спасибо за гостеприимство, – поблагодарил Киприян Михайлович.
– Мы выйдем позже, к обозу, – предупредила Полина Кузьминична, – собирайтесь.
– Ты чего, Степан? – спросил купец.
– Прибыл на собаках нарочный из Дудинского, Екатерина Даниловна что-то передала. Кокшаровым назвался.
– Это наш крестьянин. И станок фамильный называется Кокшаровским, – пояснил Илья Прутовых.
– Знаю. Крепкий хозяин. Не раз встречались. – загорелся Киприян Михайлович. – Я его отправлю к вам, Илья Андреевич. Примите его, покормите собак, а переночует в балоке с Иваном Маругиным. Мы к обозу.
Полина Кузьминична подбросила дров в печку и поставила варить оленье мясо с крупой. Илья Андреевич порубил сига, бросил в чан с водой и поставил на печь:
– Пусть закипает, муку потом всыплю! – предупредил хозяйку.
Киприян Михайлович простился с Сурьманчой и направился к упряжкам. В свете костра увидел Кокшарова:
– Здравствуй, Афанасий! Ты что по ночам мотаешься?
– С Дудинского иду. Почту везу. Герасимов попросил. Тебе от супружницы подарок. Низко кланяться велела вместе с сыном.
– Спасибо и тебе, и ей. А сейчас иди, поужинай у Прутовых. И собак заодно покорми. Спать будешь в балоке.
Сотников у огнища открыл пакет и стал читать: «Дорогой и любимый наш муженек и тятя, с любовью и нежностью к тебе твоя Катя и сын Александр».
У Киприяна Михайловича на лице загуляла улыбка и радость. От волнения он сделал передышку. Глянул в небо, где зависло трехцветное полярное сияние. Три цвета почти слились: «Это я, Катя и Сашка», – радостно подумал он и принялся за письмо.
И так из месяца в месяц, из года в год!
