– Я-то ходил, но товары ты распределял, голова дубовая. Если завалим нынче рыбу, не сносить тебе головы. Выгоню к чертовой матери. Зажрался! Ты уже не приказчик. Ты уже выше купца! Моли Бога, чтобы рыба шла. Будет жалобитье рыбаков, пеняй на себя. А ты, Семен, уж прости! Мы виноваты, недосмотрели или не вняли вашим просьбам еще в прошлую путину. Ты мужик ушлый, дело знаешь, выкрутишься и с рыбой будешь, а вот как другие? В августе придет пароход с товарами и рыболовными снастями. Но это уже получишь на следующую путину.
Примерно в половине версты от артели Семена Яркова высадилась экспедиция Лопатина. Быстро развернули три палатки, рядом накрыли брезентом метеорологические и топографические приборы, провизию и ружейные припасы. Две большие лодки вытащили на косу и заякорили. Перед палатками на бугорке поставили таган с двумя навешанными на него железными коваными крючьями величиной с печную клюку. Повесили на них котел. На косе собрали и сложили в кучу недалеко от тагана сухой плавник для кострища. Ехавший с рыбалки Афанасий Кокшаров с двумя сыновьями-погодками подобрал идущих по берегу к пароходу Петра Михайловича и Алексея Митрофановича.
– Ну как рыбалка, Афанасий? – спросил Сотников.
– Есть маленько. Вот, с одного невода, – показал он на дно лодки, где лежали штук двадцать пять покрытых слизью и зевающих осетров. – Правда, перед вашим приходом штормило. Невода забило всякой нечистью, даже кое-где перекрутило. Вода мутная гуляла по протоке, а осетр – чистюля, ушел на дно. Дождался штиля – и пошел!
– Подойдем к экспедиции. Там есть ученый, которого ты должен доставить до Гыды, как мы условливались в мае.
Афанасий коренаст, налит силой, с черными нерасчесанными кудряшками на голове. В лето, как и Петр, безбород. Сыновья – десяти и одиннадцати лет – на отца смахивают и лицом, и статью. Они и летом и зимой на рыбалке. Охотятся же мальцы только на куропатку. Ставят недалеко от станка петли и с ноября по май приносят отцу ежегодно не менее тысячи птиц. Ружья отец им пока не доверяет. Знает, порох опасен. Ошибутся в заряде – и ружья на куски, и себя, не дай бог, могут жизни лишить. Проворством веет от сыновей. Веслами управляются, как заправские рыбаки. Лодка двигалась ходко, хоть и просела от двух мужских тел.
– Видите, палатки! – показал Афанасий. – Туда гребите. Надо господ свежей рыбкой угостить да познакомиться, коль судьба свела.
Лодка на скорости хорошо вышла на приплесок, что и подтягивать на берег не пришлось. Концом лодочной веревки обвязали лежащий на берегу валун. Все пятеро в кожаных броднях. Шли, оставляя на влажном песке вмятины. Впереди сыновья с увесистыми осетрами. У палаток их встретила вся экспедиция. Поздоровались за руку. Даже с мальцами. Казак Егор Никитич Даурский, знавший Афанасия, спросил:
– Твои так вымахали?
– Мои! Скоро отца обойдут! – усмехнулся Кокшаров. – Решили угостить вас осетриной, не ожидая, когда вы свою сеть кинете.
И Шмидт, и Лопатин, и Андреев, и Савельев с интересом глядели на трепыхающихся рыбин.
Лопатин-младший настраивал на треноге фотокамеру. Кокшаров и его дети смотрели на суетящегося молодого парня, почти подростка, не понимая, чего он хочет.
Федор Богданович, заметив непонимание, пояснил:
– Это, друзья, называется фотографическая камера. Она снимает на серебряную пластинку. Как бы вам объяснить. Художник рисует кистью, что видит. Рисует долго. А камера рисует на пластинку мгновенно. Через вон то стеклышко. И получается картина, которую зовут фотографией.
Афанасий стоял с сыновьями, переваривая сказанное Шмидтом.
– Не поняли? Получается, как в дивильце, только в зеркале правая рука кажется левой, а на фотопластинке – как в самом деле.
Павел установил фотокамеру на треногу:
– Становитесь группой у палаток, я вас сниму на фоне Енисея.
Афанасий с сыновьями не двинулся с места. Они не поняли:
чего от них хотят? Тогда от группы отделился казак Даурский и, взяв за руку Кокшарова, подвел его к палаткам:
– Ты сюда, посерединке, а ребятишки – впереди. Подходите!
Фотограф еще долго крутил каждого туда-сюда, переводил с одного места на другое, переставлял треногу фотокамеры, чтобы в объектив не попадало солнце. Наконец угомонился. Посмотрел через видоискатель на людей, закрыл круглой насадкой объектив и вставил фотопластинку.
– А теперь, господа, прошу внимания! Всем смотреть вот сюда! – и он поднес палец к насадке. – Снимаю! – и ловко открыл объектив. – Не шевелитесь! Готово!
Петр Михайлович достал кисет, трубку и набивал табаком. Его примеру последовали Шмидт, Даурский и Афанасий.
– Попробуйте моего табачку! – предложил Федор Богданович Кокшарову.
Афанасий сунул руку в кожаный кисет Шмидта и достал щепотку табака. Закурили, стоя кружком.
– Афанасий! Человека, угостившего тебя табаком, доставишь на Гыду по нашему уговору. Его зовут Федор Богданыч. И с ним, наверное, поедет Василий Савельев. Вот он! – указал на препаратора.
– Извините, Петр Михайлович! – вмешался Лопатин-старший. – Мы изменили первоначальное решение. С ним поедет мой брат Павел! Он сделает снимки мамонта для Академии.
