С тех пор Сун Ган стал еще радостней, чем прежде. Он вихрем проносился по лючжэньским улицам — появлялся, как дух, и исчезал, как демон. Его сверкающий велосипед слепил так, что у народа рябило в глазах. По временам он пускал в ход звонок, и его чистый звон заставлял всех судорожно сглатывать или распускать от зависти слюни. Соскочив с велосипеда, Сун Ган доставал из-под седла комочек ниток и тщательно стирал всю грязь, поэтому его «Вечность» всегда сверкала, как молния. Лил ли на улице дождь, дул ли ветер, сыпал ли снег — к велосипеду Сун Гана все равно не приставало и пылинки. Он был даже чище, чем сам владелец: тот ходил в баню четыре раза в месяц, а вот «Вечность» протирал каждый день.
А Линь Хун казалось, что живет она, как принцесса. Каждое утро, едва раздавалась заливистая трель велосипедного звонка, она понимала, что ее экипаж прибыл — у ворот уже сверкает начищенными боками «Вечность». Она, смеясь, выбегала из дому и садилась боком на велосипед. Всю дорогу до фабрики Линь Хун наслаждалась завистливыми взглядами. Каждый вечер, когда она выходила после смены, могучий Сун Ган и его сверкающий друг уже ждали ее у ворот. Она опускалась на велосипед позади мужчины, делавшего ее счастливым, и сразу же напоминала Сун Гану:
— Позвони в звонок! Ну, скорее!
Сун Ган тут же выводил звонком длинную руладу. Линь Хун глядела в пол-оборота, как другие работницы остаются далеко позади, и ее охватывало чувство превосходства. Утомившись за день, эти женщины были вынуждены тащиться домой на своих двоих, а ее уже ждал спецтранспорт.
Как только Линь Хун оказывалась на сиденье велосипеда, он начинал звенеть, не смолкая. Встречая по дороге знакомых, она обязательно напоминала о звонке Сун Гану, а тот изо всех сил выжимал трели длиной почти с целую улицу. Улыбка Линь Хун была исполнена гордости. Улыбаясь, она приветственно махала по дороге всем знакомым.
Тогда наши старики решили, что Сун Ган наконец-то стал похож на влюбленного. Говорили, что он носится на велосипеде, как в прежние времена скакали на конях генералы, а этот звон напоминает свист хлыста.
Сун Ган на своем сверкающем велосипеде с прекрасной Линь Хун всех приветствовал звоном, одному Бритому Ли он никогда не звенел. Тот по-прежнему показывал характер и ходил с высоко поднятой головой, выпятив грудь и не бросая косых взглядов. А вот на душе у Сун Гана скребли кошки — он отворачивался, как нашкодивший ребенок, и ехал, перекосившись на сторону, словно уши у него были заместо глаз. Но Линь Хун вела себя совсем по-другому: заметив Бритого Ли, она велела Сун Гану звенеть что есть мочи. Правда, выходило это у него кое-как, и удивительно длинной трели совсем не получалось. Чувствуя, что происходит с Сун Ганом, Линь Хун обнимала его за талию, прижималась лицом к его спине и гордо, счастливо смотрела на Бритого Ли. Видя, что тот сохраняет хладнокровие, она принималась смеяться и говорила как бы невзначай:
— Сун Ган, погляди, это что за пришибленный?
Слыша это, Бритый Ли бурчал под нос «твою мать», еще дольше, чем длились трели Сун Гана. Потом на лице у него застывало горестное выражение. Он думал про себя, что его собственная баба сбежала с его собственным братом, а этот брат дал деру к бабе, а сам он, твою мать, остался ни с чем — у разбитого корыта, твою мать, как воду решетом таскал. Только когда сверкающая «Вечность» пропадала из поля зрения, он приходил в себя.
— Спешить некуда, это еще кто пришибленный будет, посмотрим… — бубнил он под нос.
Потом он принимался себя подбадривать и, брызжа слюной, заводил:
— Да я достану себе супер-«Вечность», спереди посажу Си Ши*, а сзади — Дяо Чань*, на колени ко мне сядет Ван Чжаоцзюнь*, а на плечи — Ян-гуйфэй*. Да я стану кататься с этими четырьмя красотками сорок девять дней из настоящего в прошлое, а потом обратно из прошлого в настоящее. Будет весело, так я и в будущее наведаюсь…
Когда о любви Линь Хун и Сун Гана стало всем известно и самая большая забота лючжэньцев рассосалась сама собой, все холостые мужики один за другим, как падают косточки домино, выкинули из головы напрасные надежды. Потом они бросились на поиски других незамужних девушек, и вот милующиеся парочки повылезали в нашем поселке и тут, и там, как грибы после дождя. Вся Лючжэнь была окутана сладостной дымкой, и у наших стариков аж глаза разбежались. Выставив вперед палец, они говорили:
— Вроде все обзавелись уже девками… Один Ли остался.
Бритого Ли редко можно было встретить на улице. Он исхудал, словно после тяжелой болезни.
В тот вечер, когда счастливо избежавший самоубийства Сун Ган радостно выскочил из дома, Ли проматерился, меча громы и молнии, целый час. Потом он проспал еще восемь, заходясь громоподобным храпом. На утро он увидел, что кровать брата пустует. Осмотрев весь дом и все вокруг дома, он не нашел и следа его возвращения. Покрякивая от удивления, Ли и предположить не мог, что брат проторчал всю ночь у дверей Линь Хун. Он решил, что брат от него прячется, и хмыкнул:
— Ну, не будешь же всю жизнь прятаться.
