Народ, разинув рты, наблюдал, как Бритый Ли превратился в настоящего воротилу. Пойдешь в самый роскошный лючжэньский кабак — так он ему принадлежит; захочешь в самый лучший спа-салон — так и тот тоже; отправишься в самый большой торговый центр за покупками — и тут не промахнешься. Народ в Лючжэни повязал на шеи галстуки и обрядился в иностранные бренды: нацепил новые носки, майки, трусы, кожаные ботинки и куртки, джемперы, пальто и костюмы — все это была продукция Бритого Ли. Он производил по лицензии одежду двадцати с лишним иностранных марок. Дома, в которых народ жил, тоже были выстроены Бритым Ли, и ели лючжэньцы фрукты и овощи из его поставок. Он даже купил крематорий и кладбище. Так и мертвые оказались в его власти. Ли, как гигантский трест, обеспечивал лючжэньцев всем необходимым: от питания до одежды, от жилья до утвари, от жизни до смерти. Никто не знал, насколько же велик его бизнес и сколько он зарабатывает в год. Сам Ли бил себя в грудь и кричал, что вся сраная администрация уезда живет на его сраные налоги. Некоторые заискивающе объявляли его совокупным ВВП всего уезда. Когда слухи об этом дошли до Бритого Ли, он был очень доволен.
— Я и есть этот сраный ВВП, — кивал он.
Так разжились и Зубодер с Мороженщиком. Старый Ван целыми днями лениво бродил по улицам и, закатывая глаза, жаловался, что совершенно не умеет тратить деньги. Бабок-то столько, что не перечесть, а он, бедный, все никак не возьмет в толк, на что их употребить. А Зубодер, разбогатев, совсем пропал из виду. Он круглый год проводил в поездках и сумел за пять лет исколесить весь Китай. Тогда Зубодер стал ездить с тургруппами по миру. Четырнадцать инвалидов превратились в высококвалифицированных научных сотрудников и стали жить в свое удовольствие: сладко ели, сладко пили, сладко спали. Народ называл их «золотой молодежью».
Тут как раз обанкротилась наша лючжэньская скобяная фабрика. И Писака Лю, и Сун Ган оказались сокращенными. Писака и представить себе не мог, что мир так быстро изменится: побирушка Ли станет самым богатым человеком в поселке, а сам он, обеспеченный верным куском хлеба от государства, окажется на распутье. Встречая на улице Сун Гана, он изображал жалость. Похлопывая товарища по плечу, Писака говорил, будто вспомнив что-то:
— Как ни крути, а ты ж все-таки ему брат…
Потом он, пользуясь моментом, принимался честить Бритого Ли: мол, где еще сыщется такая черствая душа, чтоб, разбогатев, обеспечивать чужих людей всякой фигней, а о брате родном и не вспомнить. Взять хоть Зубодера с Мороженщиком — да что там, инвалиды уже стали местной знатью, а родной-то брат зубы на полку положил, пока Бритый Ли делает вид, что ничего не знает.
— Это называется «Вина и мяса слышен запах сытый, а на дороге — кости мертвецов»*, - добавлял он.
— Я не кость, — холодно отвечал Сун Ган. — И Ли не вино и не мясо.
Потеряв работу, Сун Ган, как обычно, вечером приехал на ткацкую фабрику за женой. Велосипед «Вечность» служил ему уже больше десяти лет — все это время Сун Ган в любую погоду отправлялся встречать на нем Линь Хун. К тому моменту работницы фабрики обзавелись собственными велосипедами — сплошь иностранных марок, а многие так и вовсе пересели на мотороллеры. Во всей Лючжэни было не сыскать больше места, где бы торговали «Вечностью». Хотя Линь Хун с Сун Ганом жили не то чтобы очень богато, но и они обзавелись в свое время цветным телевизором, холодильником и стиральной машиной. В общем-то купить новый велосипед не составляло труда. Линь Хун так и не завела его, потому что верная «Вечность» каждый день провожала и встречала ее с работы. Она понимала, что «Вечность» поизносилась и стала совсем старомодной, но, пока другие работницы уносились прочь на своих новеньких великах и мопедах, Линь Хун все так же опускалась на заднее сиденье, обхватывала велосипедиста за спину и сладко улыбалась. Ее счастье было не тем, что раньше: она радовалась не тому, что ее ждет спецмашина, а тому, что вот уже больше десяти лет ее ждет тот же верный мужчина с тем же стальным другом.
Сун Ган, придерживая старомодный велосипед, остановился перед воротами фабрики. Закатное солнце набросило на него свой покров. Сун Ган уныло смотрел на плотную толпу женщин за чугунной оградой. Когда прозвучал звонок со смены, двери ограды распахнулись и несколько сотен велосипедов с мопедами хлынули наружу, как на соревнованиях. Их гудки слились со звоном отбоя. Когда волна спала, Сун Ган увидел Линь Хун. Как обломок коралла, забытый волнами на песчаном берегу, она одиноко торчала на пустой фабричной дорожке.
Новости о закрытии скобяной фабрики мгновенно разлетелись по поселку. Линь Хун узнала об этом после обеда, и на сердце у нее мигом похолодело — да так и не отпустило. Она беспокоилась не из-за утраченной работы мужа, а из-за того, как он сможет это перенести. Выйдя из ворот, она подошла к Сун Гану и снизу вверх посмотрела на его горько улыбающуюся физиономию. Сун Ган шевельнул губами, готовясь рассказать, что произошло, но Линь Хун не дала ему.
