— Какие зрачки, какой пульс — это все докторские штучки. Вы, мальцы, хрен чего смыслите. Слушай сюды: возьмите свои уши да прислоните ей к груди. Внутри бьется чего?
Сун Ган вытер слезы с соплями и прижал свою голову к груди Ли Лань. Послушав так какое-то время, он вскинул голову и взволнованно сказал брату:
— Вроде как бьется.
Бритый Ли тоже быстро обтер все, что натекло, и прижался послушать. Он тоже услышал, как бьется сердце, и кивнул брату:
— Точно, бьется.
Кузнец Тун встал и взялся отчитывать говоривших:
— Чего б вы смыслили, только и знаете, что детей пугать. — Потом наклонился к Ли с Сун Ганом: — Она не умерла. В обмороке просто. Пускай полежит, потом сама встанет.
Братья тут же сменили всхлип на улыбку. Растирая слезы, Сун Ган вскинул голову и сказал Кузнецу Туну:
— Кузнец Тун, тебе за это воздастся.
Кузнец от этих слов просто расцвел. Улыбаясь во весь рот, он выдал:
— Вот это по справедливости.
Дети спокойно уселись рядом с Ли Лань. Им казалось, что мать как будто спит. Сун Ган подобрал упавший на землю снимок и посмотрел на него, потом дал посмотреть брату и осторожно убрал в конверт. На мосту собиралось все больше народу. Многие протискивались попялиться на них и узнать у других, в чем дело, а потом разворачивались и уходили. Дети терпеливо сидели, по временам поглядывая друг на друга и улыбаясь тайком. Прошла целая вечность. Вдруг Ли Лань села, и мальчишки завопили от радости. Они прокричали в толпу:
— Мама очнулась.
Ли Лань не поняла, что произошло. Она осознала только, как поднялась и неловко встала на ноги, отряхнула приставшую пыль и снова прижала к груди фотографию и траурный креп. Бритый Ли и Сун Ган снова ухватились за ее одежду, и они втроем, опустив головы, вышли из толпы. По дороге домой Ли Лань не произнесла ни слова. Дети тоже не смели говорить, но все так и тряслись от волнения, напряженно цепляясь за одежду матери. Потеряв мать и обретя ее снова, они испытывали ни с чем не сравнимую радость. Тащась за ней следом, братья то и дело вытягивали головы вперед и поворачивали их назад, все время ловя глазами взгляды друг друга и не прекращая улыбаться.
На четвертый день после смерти Сун Фаньпина к дому Ли Лань подошел старый крестьянин с разбитой тачкой. Он молча встал у дверей в своих заплатанных штанах и майке и, заливаясь горькими старческими слезами, стал смотреть на стоявший в комнате гроб. Это был отец Сун Фаньпина и дед Сун Гана. До освобождения* у него было несколько сот му* земли, которые после освобождения роздали деревенским, а ему досталось только слово «помещик» в графе «социальное положение». Этот-то старик помещик, что выглядел теперь жальче крестьян-бедняков и самых бедных середняков, пришел отвезти своего сына-помещика домой.
Вечером того дня Ли Лань упаковала вещи Сун Гана. Бритый Ли с братом молча сидели на кровати и смотрели, как она собирала багаж. Ли Лань вытащила из серого вещмешка с надписью «Шанхай» свои вещи, сверток с запачканной кровью Сун Фаньпина землей и пакет «Большого белого кролика». Потом она сложила в вещмешок одежду Сун Гана и втиснула туда же целый пакет тянучки. Обернувшись и заметив выражение напряженного ожидания, застывшее на физиономии собственного сына, она достала пакет наружу, зачерпнула из него пригоршню конфет и отдала их Бритому Ли. Сун Гану она тоже дала пару штук, а остальное отправилось обратно в вещмешок. Братья жевали свои конфеты и знать не знали, что случится завтра. Даже на следующий день, когда на пороге снова нарисовался дед Сун Гана, братья так и не поняли, что вот-вот должны будут расстаться.
Утром того дня они повязали на руки траурный креп и обмотались у пояса полосками беленого холста. Дощатый гроб Сун Фаньпина водрузили на раздолбанную тачку рядом с вещмешком Сун Гана, и седой старик помещик побрел с ней впереди всех, а Ли Лань, взяв за руки детей, зашагала следом за ним.
Потом Бритый Ли не мог припомнить, чтоб Ли Лань когда-нибудь выглядела такой же гордой, как тогда. Родной отец Бритого Ли не дал ей ничего, кроме досады и позора, а Сун Фаньпин подарил ей любовь и уважение. Ли Лань шла, вскинув голову, как эдакая красная амазонка из кинофильма. Старик помещик, согнувшись в три погибели, толкал тачку, будто его разносили в пух и прах на собрании. Он то и дело останавливался по дороге и отирал выступавшие на глазах слезы. Когда они поравнялись с двумя колоннами демонстрантов, революционные толпы прекратили выкрикивать лозунги и опустили красные флажки. Народ стал на разные лады обсуждать, что происходит, и пялиться на четверых людей, их тачку и гроб. Какой-то человек с красной повязкой подошел спросить Ли Лань:
— Кто в гробу?
Ли Лань спокойно и гордо ответила:
— Мой муж.
— А кто твой муж?
— Сун Фаньпин, лючжэньский школьный учитель.
— Как он умер-то?
— Был забит заживо.
— За что же это?
— Он был помещик.
