Теперь он видел, что девчонки не были одинаковыми. Две — светлы волосом. У третьей выбивалась из гладкого убора непокорливая вороная пружинка. Скваре даже померещился румянец на нежных щеках. И — улыбка, еле заметная.
Кажется, Инберн собрался прекратить досадную песню, но Ветер едва заметно покачал головой. Он всё-таки решил довериться ученику, и ему не пришлось об этом жалеть. Заплёванный побирушка вдруг выпрямился юным воином, не по годам суровым и строгим.
Когда Сквару уже выставили вон и волостели остались в своём кругу — прекрасно обученные девки были не в счёт, — госпожа Айге положила ногу на ногу, взяла кусочек пирога. Макнула в любимую подливу.
— Вот, значит, за кого просил ничтожный Галуха, — сказала она. — Правду молвить, не думала я, что эта пыль отважится донимать одного из нас просьбами. И уж тебя, Ветер, в особенности.
Котляр пожал плечами.
— Отважился тем не менее, — проговорил он. — Да ещё слова какие подобрал, слышала бы ты, сестра! Из других, сказал, надо таской вымучивать, а этот поёт, как чижик на ветке. Куда его воином гоить, он от Владычицы гудить взыскан!
Айге сдержанно рассмеялась, покачала головой:
— И что ты ему ответил, брат?
— Я ему велел складывать сундук и убираться подобру-поздорову. Остальным он уже преподал необходимое, а больше им вряд ли понадобится.
— У твоего подкрылыша выговор правобережника, — заметила Айге.
— А он и есть дикомыт. Я его в Житой Росточи взял.
— Владычица вправду коснулась паренька, тут Галуха не ошибся, — кивнула Айге. — А сам ты не пожалел, брат, что взял дикомыта? Получится из него воин?
Ветер ответил со спокойной гордостью:
— Ещё какой!
Айге вновь кивнула, дескать, посмотрим. Улыбнулась Инберну:
— Славным угощением ты нас почтил, высокостепенный державец! У тебя, верно, тоже наглядочек подрастает на смену?
В спальный чертог Сквара ввалился на неверных ногах, как раз после того, как на пол рухнули очередные два топчана. Под крики и ругань он нашарил свой, уцелевший, забрался под одеяло. Ознобиши рядом не было, но Скваре даже не хотелось шептаться. Скорее бы свернуться клубком, уронить голову в пахнущую пёсьей шерстью мякоть подушки… вообразить красный осенний лес… брата Светела, бегущего по тропинке…
Когда всё успокоилось, зазвучал голос Хотёна.
— Одну ножку вперёд, другую назад, — завистливо рассказывал гнездарь. — Садятся так и ещё на стороны припадают…
Троим лучшим лыжникам было позволено внести в хоромину стол, расстелить браный столешник. А потом — немного посмотреть, как готовились к пляскам заезжие ученицы.
— Да ну, — не поверил Шагала.
Судя по оханью и кряхтению лежака, он пробовал повторить.
— А ещё ложатся на животы — и кольцом ноги, прямо к ушам…
— Штаны-то, — жадно спросили из темноты, — штаны-то, поди, втугую натягивались?..
— Ноги к ушам? У них что, хребтов нету совсем?
Бухарка вздохнул:
— Вот чем себя трудить надо было, а не кулаками сдуру махать.
Сквара пригрелся, начал уплывать в тёплые облака.
— Слышь, дикомыт!
— Ну…
— А тебя на что звали?
Сквара неохотно приоткрыл один глаз:
— Сказывать велели, кто это из подземелий в двери скребётся…
Все замолчали.
— Да пел он, — проговорил Лыкаш, но не очень уверенно.
Дверь скрипнула. Воробыш подавился и замолчал. Хотён ругнулся от неожиданности. Шагала испугался, с головой юркнул под одеяло.
Вошёл Ознобиша, засидевшийся в книжнице. Мальчишеская сарынь сперва притихла, потом стала смеяться, потом на удивлённого Зяблика стали шипеть. Тот, постояв немного, ощупью пробрался к себе.
— Пел? Кто пел?
— Да Скварка.
— А раз пел, почто ещё не в холоднице?..
— Ну его, ты про девок давай!
Шаткий топчан накренился, как льдина. Ознобиша ткнулся лбом Скваре между лопаток. Опёнок вздохнул. Светел ещё бежал к нему, тянулся обнять, но между ними воздвигались сугробы, росли чёрные каменные стены, вились, угрожая сбросить, раскаты снежных дорог…
— Сами вбеле румяны, ручонки тонюсеньки, косточки утячьи…
— А ножки?
