Зыка неуверенно вилял хвостом между хозяином и хозяйкой. Тут он громко заскулил, взлаял… вдруг поскакал, проламывая целик, прямо на полдень, в сторону леса. Светел торопливо сдирал с плеч алык. Ремни цеплялись за берестяной чехолок, Светел сбросил и его тоже.
«Рыжик! Рыжик!.. Что с тобой? Где ты?..»
«…Помоги…»
Уже дыбая во все лопатки следом за Зыкой, Светел рассмотрел золотую тень над обломанными лесными вершинами. Симуран держался в воздухе из последних сил. Чуть взмывал, почти падал. Пытался дотянуть до бедовника и не мог. Всё-таки зацепил макушку сосны, безмолвно обрушился вниз, увлёк с собой лавины рыхлого снега. Только мелькнули в белом потоке гаснущие пламена крыльев.
Светел бросился так, что воздух перед ним превратился в упругую стену, а лапки перестали метать следы на снегу.
— Рыжик! Я здесь, Рыжик! Я здесь!
— Учитель, воля твоя… Дозволь слово молвить?
— Говори, сын.
Они поднимались из погребов, покинув молельню Краснопева. Лихарь шёл сзади, отстав на несколько ступенек.
— Учитель, прошу… разреши от бремени, не по силам мне… больше мочи нету стенем твоим быть…
Ветер остановился:
— Что случилось, малыш?
Как же давно Лихарь не слышал этого обращения. Он не поднимал головы, голос прозвучал глухо.
— Пошли меня новый воинский путь ладить, как Белозуба хотел… на пустом месте, из ничего…
Ветер сошёл к нему, взял в ладони лицо. Лихарь стоял бледнее золы. Зубы сжаты, веки зажмурены, ресницы слиплись от непрошеной влаги.
— Что с тобой, малыш? — тихо повторил Ветер.
— И нож благословлённый мои ножны минул… и святую книгу я не сберёг… потерял, ровно безделку ничтожную…
Ветер улыбнулся:
— Ты на себя поменьше наговаривай. Ты же ради безделки этой всю крепость перевернул. Хотя я тебе сразу сказал: такие книги сами знают, что делают. Сколько лет ты её у сердца грел, своей кровью буквицы подновлял! Если ей пришёл срок укрыться на погребальных санях…
Издалека, на самой грани слышимого, долетел трепетный вздох. Звук проницал каменные толщи, плутал в трещинах и закоулках. Двое на ступенях сперва насторожились. Потом узнали голос кугиклов.
— Это просто книга, — продолжал Ветер. — Людское издельишко. Персть рождается и уходит, а вера в сердце живёт.
По лицу Лихаря прошла корча. Он долго молчал, наконец кое-как выдавил сквозь зубы:
— Отряди на невыполнимое… на погибель без вести… Только смотреть не нудь, как подле тебя другие поднимаются… новые… любимые…
— Так вот ты о чём, — улыбнулся котляр.
Обнял Лихаря за плечи, притянул к себе.
— Учитель…
— Что тебе до других? — тихо проговорил Ветер. — Ты — мой первый ученик и всегда останешься им. Я никогда не обещал тебе, что будет легко… Владычица может отмерить другим дарования паче твоих, чтобы я, по оброку, гранил их, словно честные камни… Но кому она вложила в сердце верность превыше твоей? Неужели после всех наших горестей ты ещё не понял, где твоё место?
Стень вдруг судорожно вздохнул, сломался в коленях… уткнулся Ветру в живот, затрясся и застонал. В точности как тот давний мальчишка, решивший предаться котляру душой, телом, любовью — однажды и навсегда.
Учитель потрепал его по голове:
— Пойдём. Пойдём, старший сын.
Лихарь склонился ещё ниже.
— И в Шегардай… — простонал он. — Не меня…
Ветер поморщился, благо ученик его лица видеть не мог.
— Ты, — сказал он, — уже довольно испытан. Ещё несколько лет, и ты взмоешь с моей рукавицы, чтобы самому стать учителем. А этого… этого ещё приучать надо на свист лететь. Из рук добычу клевать. Вставай, старший сын. Идём.
Ворон отнял от губ кугиклы:
— Подпевай, Надейка. Ну? Я жил в роскошных теремах…
Набрал воздуху, заново просвистел голосницу.
Девушка отвернула лицо. Кашлянула в ладонь:
— Куда мне… Говорить и то владения нету…
Ворон сам видел, как она заплошала. В каморке пахло теперь не только мочой. Под лестницей витал несильный, но отчётливый дух гнилой нежиди. Очень скверный знак. Надейка по-прежнему стыдилась, не допускала его до своих ран. А тётка Кобоха, неуклюжая и одышная, удручалась заботами о чернавке. Вот и приключился изгной.
Хотелось пойти немедленно придушить стряпку, и никакой Инберн не остановит, но Ворон напустил на себя строгость:
— Было, не было владения… ты пой давай.
— Оставь уж, — прошептала она.
Её лицо ему тоже не нравилось. Не нравилось, как сухо блестели глаза, как занимались жаром исхудалые щёки… А уж запах этот, не должный живому…
— Ты лежишь всё, — принялся он объяснять. — От лежания тело слабнет, кровь болотом застаивается. Вона, кашляешь уже. Меха воздух не гонят, отколь пламя возьмётся? — И приговорил: — Не встаёшь, значит, петь будешь.
— Не буду… Поспать бы…
— Я тебе лекарство, дурёха. А ты — горькое, не приму!
Надейка закрыла глаза. Отвернулась.
— Я ведь не отстану, — свёл брови Ворон. — Лучше сама пой. Слушай вот.
И опять заиграл. Он был упрямее.
