Супостат в кулачную не полез. Ловко скользнул в сторону, чтобы не наскочили вдвоём. Шагнул встречь гудошнику, нарушил разбег, как-то боком припал вдруг перед ним на колени… Понукалка и улетел кувырком через торчащие лыжи, обидно, больно.
Рожечника тем временем перехватили горожане. Он рвался, его придерживали, похлопывали по плечам:
— Не баламуть, добрый человек.
— А тебе, малый, велим дальше петь, общество радовать.
Эхо последний раз пробежалось по Дикому Куту и смолкло.
— Вот, — сказал Ворон.
В шапке поводыря медь звякала о серебро.
— Слышь, парнюга… А ещё можешь?
— Могу!
Брекала повернулся, пошёл прочь. Возмущённые пособники, зло оглядываясь, потянулись за вожаком. Складывать занавесь, поднимать брошенных кукол… Люторад так и не разметал пятерушек, сами в грязь уронили.
— Неча тужить, — сказал понукалка. — Этого захолустника тут завтра не будет, а мы опять выйдем.
Брекала не ответил. У него за спиной снова взмыл голос, возвещавший простую и жестокую истину: одни летят в заоблачные небеса, другие лишь вспархивают на забор. Откуда и кукарекают, полагая, что достигли горних высот.
Ворон спел ещё хвалу позабавнее, потом другую. Начальный вдохновенный восторг, умноженный сознанием победы, стал притихать. «Это я так наказ учителя исполняю? Слушаю да смотрю, слова не говорю, в стороны озираюсь, ни во что не мешаюсь?..» Ещё было весело и смешно, но понемногу подкатывал холодок. Когда его назвали «скворушкой голосистым», это прозвучало едва ли не отрешением от воинского имени. Ворон покривил душой, стал тереть горло, смутился:
— Хрипну, почтенные, не могу, будет с меня.
Его трепали по лёгкому кузову на спине.
— Ты передохни, желанный, молочка попей, ещё выходи.
— Отколь явился, парнище? Заночевать есть где?
Он отвечал:
— Да мы с дядей из Нетребкина острожка прибежали. Он домой уже снарядился, мне велел догонять.
— А собой-то хорош… — пялились девки. — Глазки, глазки ясные, что пуговки заморские!
Если он вправду хотел донести что-то учителю, пора было спасаться.
— Слышь? — дёрнул его за руку поводырь. — Калиту подставляй.
И щедро пересыпал Ворону не менее половины всего, что насобирал. Дикомыт отошёл с кувыками в сторону и тогда только спросил:
— С чего помогать взялись?
Коротышка нахохлился, отвёл глаза:
— Ты тоже мог вора крикнуть… Покрывали бы сейчас спину не Карману, а мне.
Облака начинали пристывать сумерками, торг помалу сворачивался. Ворон заспешил.
— А ещё поможешь?
— Ну.
— Тётку Грибаниху знаешь? В зелейном ряду вроде сидит.
Кувыки засмеялись:
— Кто же Грибаниху не знает! Один ты и не знаешь. А что тебе до неё?
— Подарок надо купить, а у неё есть, говорят. Покажете её, пока домой не ушла?
— Ну!
Коротышка снял со своего плеча руку слепого.
— Тебя как дразнить будем? — спросил он, пока вдвоём шли через торг.
Правду отвечать было нельзя, но и врать особенно не пришлось.
— Да ты слышал уже, люди окликали: Скворцом.
— Скворцом?
— А я клюваст, волосом тёмен и всё фюить да фюить… Тебя-то каким назвищем величать прикажешь?
— Хшхерше.
Ворон даже остановился.
— Ух ты! Это по-каковски же?
Лицо парня не выглядело чужеземным. Теперь, когда Ворон к нему присмотрелся, черты казались умными, строгими. Не самыми присталыми побирушке и крадуну.
— Нас таких две деревни было на берегу. — Поводырь чиркнул ребром ладони над головой, обозначая малый рост. — Морянами звались. Старикам верить, племенем вышли из-за Кияна ещё при добром Гедахе. Всё волной смыло в Беду, мест не знать, где избы стояли… Один я теперь.
Ворон попробовал повторить:
— Хшер…
— Хшхерше. Буревестник по-вашему.
Тропка вела их мимо Гадалкиного носа.
— Погоди чуть, — сказал Ворон. — Спросить надо.
Ему не хотелось вовсе уж тупой надолбой стоять перед Грибанихой и краснеть, спотыкаясь: «Стыдь… студь…»
Прыгая по склизким камням, он живо добежал в дальний конец мыса… Девушки не было.
— Поздорову ли, тётенька, — торопливо обратился он к пожилой ворожее, склонившейся над чашей цветных камешков, красноватых, белых и пёстрых. — Вон там, на валуне, утром девка сидела, глаза повиты?
Некоторое время гадальщица смотрела так, словно он у неё допытывался о шествии умерших царей: кто за кем выступал да что говорил. Потом покачала головой.
— Ты, дитятко, меня не морочь… Не было здесь никого. Тебя помню, присаживался отдохнуть, а девок не видела.
Ворон удивился, понял, что срамления перед Грибанихой не минует, помчался с мыса долой.
