— Нас тут пристыживать некому. Без выкупа не отдам!
— Хорошо, — кивнул Сквара. — Я тебе на кугиклах сыграю, добро?
— Добро.
И светловолосый ёрзнул, пересаживаясь удобнее.
Сквара вынул из нагрудного кармашка кугиклы, заиграл. Конечно, не братскую колыбельную, к которой Кербога придумал такие грустные и неправильные слова. Просто песенку, подслушанную на купилище в Торожихе. Потом другую и третью.
Ребятня сдвинулась теснее. Новые ложки могли хорохориться сколько угодно, а только расставание с домом ни одному из них легко не далось.
— Добро? — спросил Сквара, глядя на светловолосого.
Тот, чувствуя себя всесильным хозяином, лишь заулыбался шире прежнего:
— А теперь покажи, как у вас на Коновом Вене пляшут.
Сквара подумал. Снова кивнул. Взмахнул руками, присел… Но вместо плясового коленца схватил обидчика за ногу, опрокинул назад. Парнишка от неожиданности свалился и несколько мгновений барахтался на полу. Сквара поднялся, держа в руках кожушок.
— Рубашка где? — спросил он негромко.
Светловолосый вскочил, что-то бормоча наполовину грозно, наполовину плаксиво. Бросился на дикомыта. Сквара отшагнул, молча приласкал обидчика, как научил когда-то отец. Локтем под подбородок, возвратным движением кулака — в нос.
В углу кто-то завозился, стаскивая с себя лишнее. Скваре из рук в руки передали вязаную рубашку.
Он вернулся ко входу, одел малыша, сел и устроил его перед собой, чтобы надёжнее обогреть.
Светловолосый ощупывал нос, бранился — невнятно, но угрожающе.
— Зря воевать лезешь, — сказал Скваре мальчик из старших. — Пестунчик твой всяко не жилец. Лихарь баял, если до утра и додышит, всё равно у дороги бросим.
— Не тащить же, — подал голос другой.
Сквара сдвинул брови:
— А в сани? А в зеленец отдать?..
Мальчишка в ответ пробурчал:
— Про то не нас спрашивай, а Лихаря с Ветром… Меня, если что, Дроздом кличут.
— Тут всяк сам за себя, кто крепкий, дойдёт, — добавили из потёмок.
Сквара нахмурился круче.
— Вот помрёт, — сказал он, — тогда рухлядь и заберёте. А до тех пор тронет кто, зашибу.
Больше его не цепляли. Прежде неоспоримым вожаком был светлоголовый Хотён. Теперь Хотён держал в горсти расквашенный нос, но дикомыт на его место, кажется, не посягал… Вот забота, кого держаться, как быть?
Между тем хворый парнишка немного отогрелся, даже стал шевелиться.
— Ты чьих будешь? — шёпотом, чтобы не напугать, спросил его Сквара.
— По… Под… Оз… зно…
— А мы… к Воробьям в гости зашли, — в свой черёд сказал Сквара. — У тебя лапки, что отец мой сработал.
Ознобиша запрокинул голову, думая увидеть лицо, но глаза никак не хотели открываться.
— Ты… ты… Све…
— Не. Старший я. Скварой люди зовут.
— Теперь иначе звать станут, — проворчал из темноты Дрозд.
Сквара передёрнул плечами:
— Ну и ладно. Хоть горшком, только чтобы в угли не ставили.
Кто-то неуверенно засмеялся.
На закате дали поесть.
Ни к какому общему котлу новые ложки приглашения не удостоились. Не заслужили пока. В шатёр просто сунули корзину с лепёшками из болотника. Они оставляли горьковатый привкус во рту, но были по крайней мере жирны. Корзину поставили прямо там, где сидел Сквара. Кажется, лепёшки в самый первый раз оказались поделены справедливо.
Ознобиша есть сперва отказался. Пришлось уговаривать, заставлять. Это у печки на пустое брюхо можно болеть. На холоде не получится.
Вяло дожевав, Ознобиша спросил:
— Ты моих… видел? Отика, маму?..
Кривить душой не хотелось, но и добивать мальца чудовищной вестью было нельзя.
— Не, — сказал Сквара.
Настала ночь. Иные спали, но некрепко. То один, то другой вставал разогнать онемение, попрыгать с ноги на ногу, похлопать руками. Малышня постепенно переползала поближе к Скваре и Ознобише.
— А ты «Лебедь плакала» умеешь? — спросил неуверенный голосок.
— Умею.
— А «Журавлики вернулись»?
— Напоёшь, спробую, — пообещал Сквара.
— А и напою… Слушай вот!
Кугиклы тихонько ворковали впотьмах, вплетали свой голос в свист ветра, в глухое гудение леса. Никто не шугал Сквару, не просил замолчать. Тем, кто спал, наверное, снился дом.
— Уйдём, может? — спросила Арела. — Мне-то воля, а тебя во дворе увидят… Не прибили бы.
Светел отвечал равнодушно:
— Совсем убить постыдобятся, а синяков не бояться стать.
Он почти неотрывно смотрел на шатёр, где то смолкали, то снова подавали голос кугиклы. Он даже не чувствовал ни холода, ни сонливости, словно братейко-огонь в самом деле грел его, незримо дотягиваясь из поварни. Может, так оно вправду и было. Светел уже трижды менял лёжку: снег таял. Ему было не до того, чтобы думать об этом. Он, наверное, сумел бы обмануть дозорных, даже в шатёр влезть. Но вот потом… «Вернись», — попросил атя. «Мне без тебя только голову останется сложить», — гласило несказанное. Поэтому Светел просто лежал, хоронясь в заснеженных ёлочках, и смотрел.
Перед рассветом лагерь зашевелился. В шатёр вошли котляры, послышался плач. Похоже, иные из младших только пригрелись, сбившись рядком.
Светел вдруг как-то очень по-взрослому понял, что никогда больше не сможет равнодушно слушать ни такой плач, ни песню кугиклов.
