Хлебом-солью все подвластные краяПривечали воспринявшего венец.А кругом качались копий острия,И для пира приготовлен был дворец.Но владыка наш коня остановилНа дороге у широкого моста.Там на подвыси, в колодках, весь в крови,Обречённик ждал последнего кнута.Он держался, как воды набравши в рот,Только кудри слиплись по́том у лица.И ударов не считал уже народ,Опечаленный злосчастьем удальца…Рядом с двумя друзьями выросла тощая чёрная загогулина. Дыр гневно замахнулся палкой. Ребята шатнулись, стукнулись один в другого, замолчали.
Путлище в руке увлекало Ознобишу вперёд. Смотреть вверх было некогда. Зазевайся, как раз шлёпнешься под копыта.
Со стены долетел ещё голос. Сквариному далеко не верста, но чистый и верный.
«Погоди! — сказал владыка палачу,Исполнявшему жестокий приговор. —Я спросить у вас, желанные, хочу,Как расправы доискался этот вор?»Ознобиша не утерпел, вскинул голову. «Орик! Я-то смеялся…»
Отвечали городские большаки:«А за то злодей-разбойник брошен ниц,Что сиротам раздавал он пирожки,Платьем крашеным одаривал вдовиц.С кистенёчком обходил ростовщиков,Выставлял котёл похлёбки для детей…»Царь отмолвил: «А парнишечка бедов!И ему уже достаточно плетей.Это вас бы, волостелей, на правёж!Вы-то сыты и одеты хоть куда!Тот людей казнить и миловать не гож,Кто убогим не опора, а беда!..Я велю разбить колодки, спрятать кнут,Смыть бесчестье полновесным серебром!Пусть отныне и вовек его зовутСамым первым, изначальным котляром!Да разгладится Владычицы чело!Да узрит Она достойные дела!..»…Так рассказывать, ребята, повелосьО святом начале нашего котла.Понемногу Ознобиша приспособился к лошадиной побежке. Выровнял дыхание. Ходко затрусил по дороге, унося из мирской учельни не намного больше, чем когда-то принёс. Ношеную одёжку… старую книгу о развлечениях для ума… верёвочный плетежок на руке.
<p>Личник</p>Маленький Аодх сидел среди густой муравы. Солнце играло в шелестящей листве, пятна света бродили по нежному узорочью лесных трав. Ягоды земляники были крупными, красными в бисере крохотных буроватых семян. Сперва они чуть горчили во рту, потом растекались диким летним мёдом, а пахли!.. Аодх уже выучился искать их, запрятанные под листьями. Только с черешка снимать, не раздавив, выходило через раз. Он смеялся, облизывал пальцы. Рядом пели и разговаривали женские голоса, им отвечала мама Аэксинэй. Солнце брызгало золотыми искрами, касаясь её головы.
В последнее лето отец, по царскому долгу, объезжал земли. Останавливался в деревнях, слушал старейшин, творил суд. Мама стирала, пряла, готовила среди женщин. Показывала сынишке, как растёт земляника. Он тянул ягоды в рот и не знал, что живёт в счастье. Преходящем, неворотимом, точно солнечные пятна в траве. Не знал, как быстро всё кончится, чтобы воскресать лишь во снах, отдающих горечью и лесным мёдом.
