Рядом прозвучал женский всхлип. Светел выдохнул, разжал кулаки. Бабий всхлип повторился. Светел повернул голову. За плечом скороплёта-корзинщика утирала глаза дородная Репка.
— Правда, кто там вспорхнул? — спросил сосед Светела. — Ещё покажи!
— Гусиное крыло увидал, — засмеялись кругом.
Личник ответил надменным взглядом. Сделал движение, отпустил что-то свободной рукой… Окно, небесный пожар, морская даль — всё ссыпалось вниз, облетело жухлой листвой. Явилось новое художество. Багровые тучи с застывшими изломами молний, по о́види — чёрные зубцы леса, гнущегося под небывалым порывом. Пока люди разглядывали что-то вроде надпогребницы, видневшееся впереди, личник, не переставая играть, сбросил с ноги обмякшую жилку, подцепил другую — и на ней снова послушно заплясали дергунчики. Место царя и царицы заняли другие мужчина и женщина.
Эти маньяки были очень странные. Даже смешные. Дремучие, всклокоченные, одичалые. Баба — стыдно простоволосая, с руками, протянутыми словно за подаянием, а одежда! Меховые шкурки шерстью вон, как люди не носят. Мочальные опоя́ски, ноги голые по колено… Царскую чету люди узнали сразу, но эти-то кто?..
Вновь дёрнулась жилка, проложенная отвесно. В этот раз летучее существо дало себя рассмотреть. Оно спускалось медленно, ни дать ни взять побаиваясь одетых в шкуры дикарей. Маленький серый волк взмахивал утиными крыльями. Держал в зубах свёрток — спелёнатого младенца. Коснувшись земли, небесный зверь ловко вложил свою ношу в подставленные руки женщины — и тотчас вновь пропал в вышине.
Личник запрокинул голову, в крике шувыры смешались мука и счастье. Он не первый раз показывал своё представление, он знал, чего ждать. В Андархайне и Левобережье на этих строках бабы ревели ревмя, мужики стыдливо прятали лица. Беда, сгинувшие родители и сын, обречённый расти неведомо где! Камень и тот слезами проточится!
Дикомыты оказались напрочь лишены сострадания.
Они пялились на его кукол и… хохотали:
— Селезнёвы крылышки…
— Ой, держите меня семеро, лопну!
— С зеркальцами — уткам глядеться!
— Ты, почтенный, симуранов видел когда?
— Волк с дитятей бежал — не добежал, селезень налетел, подхватил…
— Куда понёс, вот бы знать?
— За тридевять земель, к нагим сыроядцам.
— Да где такие живут?
— Во царь вырастет!.. — захохотал дед Кружак.
Светел вздрогнул, спрятался в куколе, уши налились малиновым жаром. Это его-то новых родителей, Равдушу и Жога, представили неуклюжими мохряками? Коновой Вен — землёй косматых уродцев?
— Может, шегардайские Ойдриговичи нынче в шкуры оделись и нам велят…
— Если так, куда им на нас ратью идти!
— Верно! С дубинками да каменьем!
Личник смотрел на позорян уже не надменно, а с чёрной ненавистью. Всё же представление следовало довести до конца. Снова появились царь и царица. Возникли над облаками, благословили сына с Небес.
Бессердечные дикомыты совсем перестали слушать.
— А посерёдке что нагорожено?
— Мурья какая-то. Земляная лачужка.
— На север, сказано вроде? А тутоньки в землянках живут ли?
— И правда сыроядцы нагие.
— Эй, детина приезжая! Ты что нам ералашину кажешь?
— Давай снова про царя и царицу!
— Пойти, что ли, к Репке за калачами?
Кукольный водитель продолжал петь, силясь перекрыть шум:
Шувыра смолкла. Позади личника упала плотная завеса. Скрыла кукол, землянку, задник с горящими небесами. Полстина, сшитая из разных кусков сермяги, хмурилась непроглядными тучами. Лишь посерёдке угадывалась дуга разбрызганных красок. Дети помладше могли и не смекнуть, что это было такое.
