— Намахался кулаком, — раздалось около Ознобиши. — Трудись теперь, бесхмелинушка.
— Милосердную благодари, что на правёж не попал.
— И спьяну прямого злодейства не учинил… Знаешь ведь, как у нас со злодеями поступают?
К тележке слева и справа подбегали торговцы, совали свёрточки, коробки́.
— Заступникам на довольствие…
— Хлеб да соль царевичу Гайдияру!
— Ты попомни, добрый господин, ты уж попомни: мой пирог тот, что с моло́ками!
Плетёный кузов был почти доверху полон. Гайдияровы отроки вовсю понукали вози́лку, скорым шагом доканчивали обход. Торопились, голодные, в свою бутырку — метать съестной оброк на столы.
Кто мешкал убраться с дороги, доискивался пинков. Спешно отступавшие люди опрокинули корзину игреца. Дудка покатилась, парнишка пополз на четвереньках, обшаривая мостовую. Ознобиша увидел его глаза: сплошные зрачки с еле заметными ободками голубизны. Парня оттащили за одежду, злополучная вагуда хрустнула под колесом.
Тут, затягивая гашник, подоспел отлучившийся младшенький. Всё сразу понял. Зло схватил что-то с земли, пустил в удаляющийся полосатый накидыш:
— Брата не тронь!..
Тухлая рыбья башка прилетела метко да сильно. Хоботному порядчику чуть ниже спины. Мокро шлёпнула. Расползлась, влипла. Пошёл смрад.
…Всё разом остановилось. Шаркнули по камню, застыли колёса. Канули в тишину ближние, дальние голоса… весь шум исада. Осталось греметь одно слово.
Брат!
Последний, сквозь кровь, взгляд Ивеня… едва заметный кивок…
Скварины руки, рвущие с Ознобиши готовую стянуться петлю…
Брат!..
Порядчики оставили торопиться к столу, забыли тележку с жареным и копчёным. Ударенный завернул плащ. Оба понурили зачехлённые копья. Зловеще двинулись на обидчика.
— Беги, Кобчик! — закричали нищие. — Утекай, дурень!
Младший метнул глазами по сторонам. Старший сидел на земле, беспомощный в одиночку. Гайдияровичи шли вперёд.
— Во имя Эрелиса Шегардайского, третьего сына Андархайны, я беру под защиту этих детей!
Дорогу статным ребятищам заступил невзрачный юнец. Бледный, худенький, как почти все подлётки Беды. Выделял его лишь строчёный чистый кафтанишко, а так — соплёй перешибить. Вытянув из ворота за гайтан, парнишка держал перед собой серебряный знак. Лист папоротника, исполненный древним кружевом андархских письмён. Руки дрожали.
Все уставились на Ознобишу. Обернулся даже возилка, закосневший в безразличной тоске.
Порядчики продолжали идти.
Гайдияровой расправе в городе не было обуздания. Тем, кто окорачивает смутьянов, а главное, не допускает в Выскирег перекатные дружины и вороватых кощеев, позволено почти всё. Сло́ва укорного не прозвучит, вздумай кто из отроков щипнуть пригожую девку. Или, пробуя на рынке сметану, выхлебать полчерпака.
— Во имя Эрелиса Шегардайского! — сорвавшимся голосом повторил Ознобиша. — Ради третьего сына Андархайны я беру под защиту этих детей!
Пятки копий наконец-то стукнули в мостовую. Один порядчик похлопывал о сапог свёрнутой плетью. Не шёлковой, как у Эрелиса. Эта была кожаная, видавшая всякие виды. Со злым узлом на конце. Она только что свистела у Ознобиши над ухом, а могла бы огнём пройтись по спине. От одной мысли на лопатках ёжилась кожа.
— Сам чей будешь? — спросил тот, у кого расплылось тухлое пятно на плаще.
Второй прищурился:
— Кто тебе царский знак из жести выбил, негодник?
Ознобиша закашлялся:
— Государь возвеличил меня достоинством райцы. Он зовёт меня Мартхе.
Голос всё равно прозвучал не так взросло и грозно, как хотелось. Клятва царедворца с обрядным сжиганием пучка волос была произнесена лишь вчера.
Детинушки переглянулись. Великими именами не шутят. Дело явно не подлежало их разумению и суду, но уйти просто так они не могли. Стерпеть наглый отпор, проглотить насмешки исада!..
— Мартхе, значит, — повторил один. Повернулся к товарищу. — Ты про такого слыхал?
Провонявший помотал головой:
— Не-а. Не слыхал.
— Райца, значит, — кивнул первый.
Плеть вдруг громко щёлкнула о сапог. Нищие, сузившие было круг, отскочили подальше. Ознобиша вобрал голову в плечи, но остался на месте. Выпрямился.
— Ты сказал.
Гайдияр повелевал городской расправой. У Эрелиса не было даже подобия власти. Старый Невлин его самого что ни день спутывал новым запретом. Однако величество Эрелиса вправду стояло третьим в лествице. Шегардайского сына вслух прочили на Огненный Трон. А Гайдияр довольствовался лишь четвёртой ступенью. Бывши прежде вовсе одиннадцатым.
Убогие перешёптывались. Ждали, что будет.
Воин в перепачканном плаще смотрел на Зяблика сверху вниз.
— Пойдём-ка с нами, маленький райца, — приговорил он наконец. — Пусть наш воевода решает, лист у тебя купородный или цвет его небывалый.
Ознобише вновь стало жутко. Он спрятал драгоценное знамя под кафтан, постаравшись, чтобы руки тряслись не слишком заметно. Вот чем кончилась его самая первая вылазка в город. Завтра же, распоясанный, он будет мести грязные переходы, скалывать лёд… побежит, опалённый, за санями, едущими обратно в Невдаху…
На правёж встанет за чужие долги.
Так и не узнает, сбереглись знаменитые выскирегские книжницы или в печках сгорели после Беды.
